Ирина Головкина - Лебединая песнь. Часть 2 - Ирина Головкина
Скачано с сайта prochtu.ru
Роман из жизни русской интеллегенции в период диктатуры Сталина. "Лебединая песнь" - авторское название романа, известного широкому кругу читателей как "Побежденные". Книга Ирины Владимировны Головкиной внучки великого русского композитора Николая Андреевича Римского-Корсакова, впервые была издана в 1992 году в журнале "Наш современник" в сокращенном виде. Исчезли авторские название и предисловие, часть текста, некоторые характерные для автора слова - например, "интеллигент" и "интеллигентный". Тем не менее, даже в сокращении роман о жизни русской интеллигенции в период диктатуры Сталина являлся библиографической редкостью. Книга стала поистине Лебединой песнью автора. Здесь все пронизано любовью к России и верностью ей - и в счастье, и в горести, и в радости, и в беде. В настоящем издании читатели впервые познакомятся с оригинальным текстом романа. Здесь рельефнее очерчиваются побочные сюжетные линии; становятся понятными отдельные эпизоды, которые были неясны в журнальном тексте из-за пропусков; предстают в неизменном виде обороты речи, образные выражения, характеризующие не только индивидуальный стиль автора, но и язык его эпохи. Новое издание романа сопровождается биографическим очерком об авторе, написанным ее внуком, и фотографиями из семейного архива Римских-Корсаковых.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

Ещё в восьмом классе - а теперь он был в девятом – Мика несколько раз говорил своему товарищу Пете Валуеву:
- У меня идейный кризис. Эта пустота Торичеллева, эта безыдейность вокруг нас угнетают! Никто из окружающих меня этого не хочет понять! Ну жил бы я, допустим в ХIХ-ом веке - сделался декабристом или, может быть, народником, или редактором вроде «Современника», а то так сбежал бы на Балканы или к Гарибальди. А теперь что? Идейных людей днём с огнем не сыскать. Знаешь, я прихожу к мысли, что всякая доктрина, Едва лишь она принята и канонизирована, страшно теряет в своей первоначальной чистоте. Взять христианство первых веков до Константинополя и сравнить с тем, какое оно теперь; или социализм: пока он был в подполье у революционеров он был хорош, а вот во что выродился теперь! От наших комсомольских собраний и пионерской линейки уже тошно делается, а партия со своей генеральной линией просто тюремщик. Душевный голод грозит моей жизни; и вот в такое то время Нина не даёт мне проходу со всякой Ерундой, я всегда виноват: то салфетку не сложил, то сапоги не вычистил, то не встал при входе тётушки... Она не хочет понять, что до этих мелочей мне вовсе дела нет, я не могу о них помнить.
- А я тебе скажу вот что, - в свою очередь исповедовался Петя, - Если кто вообще ищет правду и заглядывает вглубь вещей, так это именно мы в 14-15 лет. Эти самые взрослые словно шелухой обросли: кто карьеру строит, кто за семью трЯсётся, а кто уже обмещанился по самую маковку... Ничего они не хотят знать, не хотят видеть. Соль земли - мы с нашими острейшими запросами, с нашим душевным голодом... А вот нас-то и презирают и в семье, и в школе.
Аксиомой, раз навсегда принЯтой двумя философами, было: дома в кругу родных ничего захватывающего, большого, заслуживающего интереса быть не может. О домашних делах говорилось всегда в презрительном тоне. С комсомолом дело обстояло Ещё острее: комсомол насаждался, навязывался и этим уже набивал оскомину. Туда шли по проторённой дорожке один за другим, как стадо баранов, шли, чтобы не отстать от других, чтобы облегчить себе дорогу в вуз, чтобы не прослыть антисоветскими. Комсомол бросал иногда лозунги, которые, казалось бы, могли увлечь юные умы, но престиж этой организации был уже настолько загрЯзнён в глазах мыслЯщих людей, что набрасывал тут же тень на свои великие слова и они не загорались огненными буквами! В рЯдах комсомола в данный момент не находилось ни одной сильной, Яркой личности, которая способна была бы увлечь собственным примером или хотя бы искренним словом. Высказывания, дословно почти повторяющие передовицу «Правды», заставляли мальчиков только насмешливо переглядываться. К тому же для них не оставались втайне методы, идущие за красивыми лозунгами. Вражда с комсомольской организацией школы началась Ещё с дней пионерской линейки. МесЯца за два до предполагаемого перехода в комсомол был взят в концлагерь отец Пети Валуева - бывший правовед. Через несколько дней пионервожатая сделала мальчику какое-то замечание на линейке и прибавила во всеуслышание:
- Не бери пример со своего отца.
Петя, вспыхнув до ушей, со злостью уставился на пионервожатую, подыскивая достойный ответ.
- Вы по какому праву так говорите? Ведь Его отец не уголовник, - в ту же минуту задорно отчеканил Мика.
- Папу взяли как правоведа!- в свою очередь крикнул Петя, - сейчас всех правоведов хватают! - и голос Его оборвался.
- Правоведы - враги трудящихся. Истинный пионер не должен заступаться за них, - догматически возвестила пионервожатая и велела выравнить ряд.
- У нас все враги как посмотришь!
Пионервожатая принЯла вид крайнего изумления. Воспитательница, Анастасия Филипповна, поспешила к месту «чепе».
- Товарищи, мы где находимся? Мне кажется, мы в советской школе, - предостерегающим тоном сказала она.- Я убеждаюсь, что в семьях у наших школьников Ещё не вытравился антисоветский дух.
В ответ на такую фразу не замедлила наступить тишина. Тридцать два подростка замерли на месте в своих красных галстуках и спортивках.
На другой день мать Пети пришла объЯсняться с воспитательницей. Та очень холодно выслушала опечаленную даму и ответила, что препирательства с пионервожатой не входят в Её обязанности, мальчики проЯвили очень большую несознательность, это пойдёт, так сказать, по комсомольской линии.
С того дня Петя и Мика перестали Являться на линейку. Как раз подошёл срок вступления в комсомол, но они не подали заЯвлений, закусив удила.
- Меня заставят отмежеваться от папы, а тебя от сестры! - повторял Петя, более всего опасаясь, чтобы Мика не покинул Его в оппозиции.
Мика фыркнул:
- Франкфуртский парламент! Говорильня старых баб – это наше бюро комсомольское! Стану я унижаться перед ними! – и, не стесняясь, повторял эту фразу в классе.
Через несколько дней Его вызвали в бюро и поставили Ему на вид эту цитату. Секретарь сказала:
- Имей в виду, Огарёв, что мы не потерпим в наших рЯдах гнилого либерализма. Изволь переделаться, или нам не по пути.
Это было достаточно серьёзной угрозой, и Мика понЯл, что на него уже составлен кондуит. Вечером он с возмущением говорил Пете:
- Мои слова о франкфуртском парламенте были сказаны только при мальчиках, посторонних не было - стало быть, между нами завелись доносчики. Этот комсомол расчленил нас, поощряя Ябедничество. Разве можно сейчас сказать, как в Александровском лицее: «Друзья, прекрасен наш союз!“?
Дома он постоянно возвращался к той же мысли: «Идея! Она должна захватить человека! Должна доминировать над всей Его жизнью! Только тогда можно сказать, что человек принЯл Её. Как я хочу, чтобы такая идея вошла в мою жизнь. Почему раньше были люди, а теперь пресмыкающиеся?»
В какой форме могла найти применение Его кипучая энергия теперь? Кто мог стать теперь Его героем? Признанный герой эпохи - пролетарий? Лет 12-13 тому назад этот пролетарий, может быть, заслуживал уважения, когда увлечённый новыми лозунгами, распевая интернационал, ломился в бой. Но теперь, получивший своё, распоясавшийся и опьЯнённый властью, он был слишком безобразен со своими неизменными атрибутами - классовой борьбой, марксизмом и доблестным гепеу, заменившим чека. Ум, хоть сколько-нибудь облагороженный и развитый не мог искать себе героя в этих рЯдах. К тому же момент борьбы уже миновал:/ теперь весь героизм сводился к трудовым вахтам на стройках, где при помощи тысЯч и тысЯч рабов в лице заключённых, рылись каналы и воздвигались заводы. Принять активное участие в стройке? Но Его душа не лежала к технике, способности Его были чисто гуманитарные, к тому же надежды попасть в вуз, который сделал бы Его инженером, почти не было. Всякая административная деЯтельность была Ему противна: распорЯжаться бесплатными армиями первой пЯтилетки? Не лучше ли уж прямо идти в работники гепеу? Недавно он прочёл статью, в которой молодёжи рекомендовалось следовать примеру нескольких высокосознательных граждан, подвиги их описывались со всей тщательностью. Школьница-комсомолка часто бывала в доме своей одноклассницы и заметила, что родители Её настроены не по-советски. Она стала следить, что Ей было тем легче, что в доме этом Ей Явно доверяли. Оставшись как-то раз одна в чужой комнате, она воспользовалась случаем и показала себя на высоте комсомольской морали: поспешно порылась на этажерке и вытащила давно запримеченные Ею тетради с какими-то мемуарами. Этим она помогла органам гепеу разоблачить замаскировавшихся контрреволюционеров. Или другой пример: юноша-комсомолец, всецело захваченный идеей «бдительности», следил за соседом по комнате, продолжая поддерживать с ним дружескую связь,/ он прочитывал Его корреспонденцию и в результате длительных сопоставлений навёл гепеу на след опасного контрреволюционера.
Таковы были подвиги, которые предлагались вниманию юношества как образцы гражданской доблести в эпоху диктатуры!
Невольно сопоставляя эти образцы с внушениями Нины, которая постоянно твердила, что прочесть чужое письмо, хотя бы и распечатанное, ничем не лучше, чем украсть деньги из кармана, Мика не мог не видеть, насколько мораль уходящего класса была достойней! Хотелось не только полезной деЯтельности, но идеи, которая бы стала руководящей нитью всей Его жизни, а такой, по-видимому, не могла стать деЯтельность сугубо лояльная, связанная с партийной средой. Так, может быть, побеждённые? Белогвардейцы из Крымской армии, из «Союза защиты Родины и свободы», или от Колчака? Их клеймили предателями и подлецами. Мика понимал очень хорошо лживость этих кличек, которые так щедро раздавались советской властью каждому идейному противнику. Он знал, сколько было среди белогвардейцев героев, двух-трёх знал лично, он не мог не видеть их культурного и умственного превосходства. Но сомнение в жизненности их идейной программы, в возможности вложить свои молодые силы в их дело/ всё-таки было заброшено в юный мозг. Притом сословное чувство, казавшееся Ему оборотной стороной классовой «сознательности» пролетариата, претило Ему. А главное - среди них он не видел Единства: все были разобщены, разбросаны, за каждым установлена тщательная слежка, и, что Ещё важнее, среди населения не было той прослойки, на которую могли бы опереться недавние герои. Готовности к борьбе он тоже не видел: все были слишком утомлены и замучены войной, репрессиями, разорением... Не было вождя, не было знамени, лозунга... С ними идти было некуда! В этот момент на арене не было такой партии, в которую он мог бы кинуться, которой мог бы отдать себя! Он был без идеи, он был без героя! А между тем он чувствовал себя способным на подвиг, энергия клокотала в нём, как в запертом наглухо паровом котле, и с каждым месЯцем жизни давление становилось интенсивней [тэ] - 300 атмосфер! Нина недавно пела: “Есть у подвига крылья! “ - неужели эти крылья не развернутся у него? Неужели Ему предстоит серенький, будничный путь и никто не Явится одушевить Его? Старшие часто упрекали Его, что он небрежно относится к учению - стоило ли распинаться, когда он не знает, на что это нужно?
Временами Ему начинало казаться, что идея придёт, что он - накануне: какие-то силы вот-вот должны овладеть им... Странное это было чувство! Он сам доказывал себе несостоятельность таких надежд - откуда?.. Горизонт пуст - ни молний, ни зарниц, ни северного сияния! Темно. Всё темно и беспросветно.
Долго ли Ещё протянется эта пустота?
Петя часто жаловался Ему на своих домашних:
- Ты пойми! Каждое утро в 7 часов дикое завывание будильника, а ведь мы все в одной комнате с тех пор, как взяли папу. Мама и Мери, как ошпаренные вон с кроватей! «Скорей! Обедня сейчас начнётся! Скорей, я сегодня каноннарю. Петя, поспеши, не то будешь пить чай один!» - Одеяло с меня стащат, за хохол волокут в ванную, в одну минуту что-то проглотят и - смылись! А я один - пей чай и мой посуду! Даже в воскресенье не дадут в постели помякнуть. У нас всё не по-человечески с тех пор, как взяли папу!
В одно прекрасное утро оказалось, что мать и сестра Пети одновременно заболели гриппом. Озабоченный и немного растерЯнный мальчик/ бестолково суетился в их загромождённой красным деревом комнате, выслушивая распорЯжения:
- Сбегай в кухню и поставь на керосинку чайник! Свари себе Яйца! Налей маме в рюмку воды для лекарства! Чайное полотенце на гвоздике за шкафом: ничего никогда не знаешь! Не разбей мамину чашку - это ведь севр!
Он Ещё не покончил с сотней обрушившихся на него забот, когда черноглазая Мери крикнула Ему из-за буфета, разделявшего их кровати:
- Сделай мне одолжение, Петя!.. Впрочем, ты, чего доброго, струсишь!..
Петя гордо выпрЯмился:
- Поосторожней оскорбляй! У меня своё достоинство всё-таки Есть!
Взгляд, который она на него бросила, наверно, был ужасен! Никто не умеет смотреть так презрительно, как пЯтнадцатилетние сёстры на четырнадцатилетних братьев. Хорошо, что он не видел этого взгляда из-за угла буфета.
- Ты, Петя, всегда был глуп, таким и остался! - уверенно возвестила она. - Меня в классе все девчонки жалеют за то, что у меня младший брат:/ всем известно, как братья дразнят и мешают и как они невыносимы.
- Вы опять ссоритесь? - устало спросила мама, подымая голову с подушки.
Оба сконфуженно умолкли. Когда Петя принёс, наконец, сестре в постель чашку чая, то угрюмо спросил:
- Что я должен сделать? Говори...
Она ответила, заплетая косу:
- Сбегай вот по этому адресу. Тебе откроет дама, вся в чёрном - сестра Мария. Она ждёт меня и маму. Я напишу, что ты мой брат, и она передаст тебе пакет, который ты отнесёшь в тюремную больницу имени Газа... Да нет же! Не для папы! Глупости спрашиваешь: ведь ты отлично знаешь, что папа в «Медвежьей Горе». Смотри: я здесь нарисовала, как найти эту больницу. Только помни: ты никому не должен говорить об этой квартире - что и кого ты увидишь там. Мы ходим туда на тайные собрания. Смотри, молчи: а то и маму возьмут, как взяли папу.
Мальчик с изумлением смотрел на сестру, ошарашенный неожиданным открытием, а она продолжала:
- Это для арестованного свЯщенника. Понял?
Петя прибежал к Мике, задыхаясь:
- Секретная организация! Тайные собрания! Доверяю тебе, как другу! Смотри, держи Язык за зубами! - тараторил он.
- Здорово! - воскликнул Мика, когда наконец понЯл, в чём дело. - Молодец - твоя мать! Всякая другая на Её месте, проводив мужа в лагерь, кудахтала, как курица: не ходи туда, не ходи сюда, будь осторожен! А она не прячет детей за печку. Тайные собрания! Это открытие!
- Несгибаемая римлЯнка! - воскликнул в восторге Петя.
- И в самом деле римлЯнка, а вот моя Нина - только «ии».
- Что такое «ии»? - с недоумением спросил Петя.
- Дурак! Неужели не понимаешь? Советское сокращение! Заместитель комиссара по морским делам - “замком по морде“, так ведь? ПонЯл теперь, что такое «ии»? Испуганный интеллигент! Вот что такое! Самый распространённый термин. Бежим, надо оправдать доверие. Я, конечно, с тобой, - Мика схватил пальто и, сделав несколько механических движений, пытаясь застегнуть отсутствующие пуговицы, бросился к двери.
Их принЯли в маленькой тесной кухне. Оба с любопытством косились на даму в чёрном, пока она упаковывала передачу. Она была уже пожилая, с белыми волосами и благородной осанкой. Она спросила Петю о здоровье матери и сестры и сказала: «Я постараюсь прислать вам на помощь кого-нибудь из наших девушек» - потом спросила, не было ли писем от Петиного отца и прибавила:
- Передай матери, что мы всегда поминаем Его имя на вечерней молитве.
Потом спросила:
- Это Мика?
Мальчикам Ясно стало, что Ей известны все подробности жизни Валуевых.
Вручая передачу, дама протЯнула Пете незапечатанный конверт и сказала.
- Твоя мать хотела иметь предсмертное письмо владыки Вениамина - вот, я переписала для неё.
Петя взял всё так же озадаченно. Дама улыбнулась и сказала:
- Если хотите прочесть, можете это сделать, - и, закрывая двери, прибавила: - Спасибо вам, мальчики.
Оба Аякса переглЯнулись.
- Тайная христианская община!
- Да, да, только не сектантская, Если свЯщенник и митрополит.
- Конечно, нет - церковная, как во времена Нерона.
- Прочтём письмо?
- Прочтём.
Уселись на окно.
«В детстве и отрочестве я зачитывался житиями свЯтых и восхищался их героизмом, их свЯтым одушевлением. Я глубоко сожалел, что дни мученичества уже миновали. Времена переменились - открывается возможность снова страдать за свою веру...»
Мальчики переглЯнулись: мученичество!.. Люди, которые осмеливаются не подчиняться директивам партии и остаются верными религиозным идеалам, люди, которые умирают за идею, - они Есть!!!
То, что они прочли дальше, было уже не столь интересно и важно, - всё, что было нужно для них, заключалось в этих нескольких строчках, которые словно приоткрыли перед ними новые дали.
Религиозные чувства Мики были в то время Ещё очень смутны: они все покоились на одном воспоминании, идущем из раннего детства. Как-то раз он расшалился и раскапризничался, не слушаясь няни, ударил Её несколько раз кулаками;/ когда Его, наконец, угнали в кроватку и он встал на колени перед образом, чтобы прочесть вечернюю молитву, но глаза Его, поднявшиеся на образ, вдруг опустились... Несколько раз он хотел и не мог поднять их на лик Спасителя, точно встречал Чей-то строгий испытывающий взгляд. Постояв на коленях с опущенными глазами, он забрался под одеяло, присмиревший и растерЯнный... Ощущение это было настолько сильно, что он пронёс Его через всё детство и отрочество. Религиозного воспитания он почти не получал, молиться Его учила только старая няня. Он рос несколько заброшенным - это были годы гражданской войны, отца уже не было в живых, они безнадёжно застряли в Черёмухах, но жили не в большом барском доме, который был спалён, а в маленьком мезонине, где прежде помещался управляющий. Жили втроём; он, Нина и няня. Мика видел, что сестра чем-то пришиблена: она напоминала подбитую птицу. Няня шёпотом объЯсняла Ему, что сестра Его теперь вдова и тоскует по мужу и ребёнку. Это набрасывало тень на всю их жизнь: не было гостей, смеха, удовольствий. Он играл один с собаками и лошадьми, животные принадлежали уже совхозу, организованному в имении, но Ему было всё равно, чьи они. Когда в 23-м году сельсоветы начали выселять последних помещиков с мест бывших владений, Нина стала собираться в Ленинград. У Мики мелькала надежда, что теперь, когда он пойдёт в школу и встретится с другими детьми, жизнь пойдёт веселее, будут шумные игры, товарищи, проказы. Вышло не совсем так: в квартире, где они поселились, наводила террор сухая злая тётка, сестра не развеселилась и здесь, а дети оказались не совсем такими, какими Ему хотелось их видеть. В школе он тотчас подвергся антирелигиозной пропаганде. И вот здесь обнаружилась странная вещь: проповедь безбожия, словно корабль на скалу, наткнулась на незыблемое основание на дне Его души, где покоилась несокрушимая уверенность! Кто-то невидимый, встретивший с образка Его взгляд, был около него однажды в детстве, дал Ему почувствовать Свою близость. И об эту уверенность разбивались все антирелигиозные доводы. К тому же назойливость этого насильно насаждаемого материалистического мировоззрения, преподносимого в готовенькой дешёвой форме, и часто довольно грубые кощунственные выходки безбожных кружков, организованных в школе, вызывали в нём постоянный протест, переходивший всё в то же отвращение. Церковного мира он в это время совсем не знал, Ему казалось, что это всё уже давно раздавлено, в первые же дни революции сдалось без славы. Теперь оказывалось, что это не совсем так... Он сказал сам себе, что должен узнать, что несёт приоткрывшийся им новый мир. Идея, которой можно было отдать жизнь, мелькнула Ему пока Ещё издалека. Оба мальчика/ по собственному уже побуждению/ сбегали Ещё раз на квартиру на Конной. Дамы в чёрном не оказалось, открыла им девушка в платочке и дальше кухни их не пустила. Они помялись на пороге и ушли.
- Здесь, как в каждой нелегальной организации, наверно, нужны какие-либо ручательства других членов, - сказал Петя, который был, по-видимому, тоже заинтересован. Мика задумчиво кивнул.
- Я мог бы кое-что узнать, Если бы расспросил маму и Мери, - продолжал Петя, - но я как-то разучился разговаривать с ними. Мери только командует: иди, принеси, Ешь, спи, делай уроки – как с собакой всё равно!
Мика усмехнулся:
- Ну а ты с ней?
- Я? Правда, что и я в этом роде, я Ей говорю: отстань, не твоё дело, не командуй. С мамой всё-таки иначе, мама крестит меня на ночь, а я целую Её руку, - так уж повелось с детства. Маме я всегда выкладываю все школьные отметки, но говорить с глубокой искренностью не умею, не привык. Я просто бы не знал, как начать!
Мика вздохнул: он говорил со своей сестрой не лучше, хотя Нина была много старше Его, и решительно не знал, как выйти из этого бранчливого тона.
Через две недели праздновалось шестнадцатилетие Мери. К Валуевым собралось несколько родственников и знакомых. Со времени ареста мужа Ольга Никитична Валуева Ещё ни разу не устраивала у себя никакого торжества. Не было ни оживления, ни смеха. Сама Мери в школьном платье, с гладко зачёсанными волосами, разделёнными пробором-ниточкой, совсем не имела праздничного вида.
- Она сказала мне, что будет монахиней и никогда не выйдет замуж! – шепнул на ухо другу Петя, уже с оттенком некоторого уважения. Мика с любопытством поглЯдел на девушку, которая до сих пор так мало интересовала Его. Как раз в эту минуту Нина ласково тормошила Мери, говоря:
- Что-то бледненькая, и причёска уж слишком скромная, зачем ты прилизываешь волосы? А сюда, к вороту, хорошо бы узкую полоску кружев, и всё платьице тотчас оживёт.
Мика от досады покраснел:
- Фу, какие банальные вещи она говорит! В этом доме не думают о красоте.
Желая немного развлечь молодёжь, Нина положила на стол карты “Почта амура“. Мика взял их неохотно. “Дудки! Не унижусь до комплиментов“ – подумал он. Внезапно Его внимание привлекла одна фраза, он перечёл Её раз, другой и быстро перебросил карту Мери, говоря: “Рубин“. Девочка прочитала фразу, поднЯла головку и пристально, серьёзно посмотрела на него чёрными глазами. Этот взгляд весь вечер занимал мысли Нины: “Что мог Мика телеграфировать Мери? Я рада была бы, чтоб он увлёкся в первый раз в жизни, по крайней мере, ногти бы свои привёл в порядок, - да что-то не похоже! “
А под рубрикой “Рубин“ стояло:

От ликующих, праздно болтающих,
Обагряющих руки в крови
Уведи меня в стан погибающих
За великое дело любви!

Через несколько дней после празднования дня рождения Петя опять ворвался к Мике:
- Скорей одевайся и бежим, Если хочешь идти с нами “туда“ и увидеть “их“. Мама прислла меня за тобой. Она обещала, что всё расскажет. Бежим!
Она рассказала, что выпущен из тюрьмы на один день иеромонах отец Гурий Егоров – тот, которому они относили передачу. Сейчас они пойдут на квартиру, где соберутся все, кто хочет проститься с ним, так как Его отправляют в ссылку на Север. Необходима очень большая осторожность, чтобы гепеу не накрыло собрания. Сердце Мики тревожно забилось, насторожённое ожидание прикоснулось к каждому нерву. Необычайность момента, казалось Ему, сообщает странную тишину и торжественность каждой самой простой подробности: лица были серьёзны, переговаривались вполголоса, в обращении с Ольгой Никитичной проскальзывал новый оттенок иерархического послушания, Мери смиренно одевала платочек вместо обычного берета... Эти маленькие штрихи уже заключали в себе что-то неповседневное, и неповседневность эта нарастала. У Пети, по-видимому, было заключено перемирие с сестрой – это тоже что-нибудь да значило! Они шли рука об руку, а Ему пришлось идти с Ольгой Никитичной и, пересиливая застенчивость, он отважился спросить по поводу письма, которое заинтересовало Его.
- Это письмо митрополита Вениамина, который расстрелЯн по обвинению в контрреволюции несколько лет тому назад, - ответила она, понижая голос. - Советская власть обычно расправляется со своими жертвами тайно на дне своих казематов, но с владыкой им было слишком неудобно поступить так, как они поступили с Савинковым. Был организован публичный показательный суд, который производился с некоторым подобием прежнего суда в зале бывшего Дворянского собрания. Муж сумел раздобыть мне билет благодаря своим прежним юридическим связям. Сколько было грубости и надругательства! Я раз не выдержала и крикнула со своего места: “Не издеваться! “ - и несколько голосов закричали со мной. Адвокаты боялись каждого своего слова. Я невольно вспоминала суды царского времени. Засулич была настоящей политической преступницей, а между тем какие пламенные речи лились в Её защиту, сколько выражений сочувствия в публике! А теперь, когда собравшаяся у подъезда толпа закидала владыку цветами, - в ту минуту, когда его высаживали из «чёрного ворона» - тотчас откуда ни возьмись хлынули конные гепеу и увели под конвоем оцепленных людей! Я как-то сумела проскочить между мордами лошадей и ускользнула. Были и другие штучки: в день приговора залу до отказа набили агентами гепеу, которые, согласно приказу, разразились аплодисментами в ответ на объявленный приговор. Эта достойная выдумка должна была иллюстрировать народный восторг. Власти, очевидно, боялись чтобы не повторились выкрики с мест, и принЯли свои меры. Но вся площадь и вся Михайловская в этот вечер были полны народом, в глубоком молчании стоявшего в ожидании приговора, и эту толпу, остановившую движение транспорта, нельзя было ни выловить, ни оцепить... Был конец лета, и небо, помню, всё пламенело от заката. Запомни эту картину, Мика, чтобы она сохранилась для потомства. Ведь «они» уничтожают все мемуары и наша, такая трагическая эпоха будет так бедна воспоминаниями.
И через несколько минут она прибавила:
- В последние два-три года, с усилением власти Сталина, прекратились уже всякие высказывания и выкрики; молчание даже в очередях перед тюрьмами. Усиливающийся террор покончил со всеми изъЯвлениями гражданских чувств.
Мика молчал под впечатлением рассказа, в котором, кроме содержания, Его поразила идейность и смелость этой женщины. Ведь он постоянно видел Ольгу Никитичну, он привык слышать Её разговоры: «Мальчики, идите пить чай», «Ты опять не вымыл руки, Петя», “Мика, возьми пирожок“, - и почему-то в голове Его уже сложилось убеждение, что Если человек говорит эти и подобные им слова, то других, более интересных, от него уже ждать нечего, они должны были исчерпывать содержание человека! А вот теперь оказывалось, что параллельно с заботами о семье и о доме, у этой женщины была своя собственная идейная жизнь. Как он не замечал этого?
Когда подошли к дому, где находилась таинственная квартира, Ольга Никитична запретила какие бы то ни было разговоры и велела подыматься поодиночке. Из уже знакомой им кухоньки их провели по узкому коридору в комнату, где Мика увидел освещённые образа, аналой и множество девушек и юношей, сидевших на стульях и просто на полу посреди библиотечных шкафов и стеллажей. Понемногу заполнился даже коридор; осторожные звонки и тихие шаги продолжались непрерывно, переговаривались только полушёпотом.
Мика искал глазами свЯщенника, Ему невольно приходили на памЯть портреты Гуса и Саванаролы, но он увидел Ещё молодого человека с интеллигентным лицом, ни во взгляде, ни в голосе которого не было ничего фанатического. Он был в монашеской рясе, очень худ и бледен и напоминал больше древнехристианского пресвитера [тэ], который беседует со своей паствой в дни гонений: он просил не разъединяться, не отходить душевно, поддерживать друг друга, рассказывал о жизни в заточении... Потом все начали подходить к нему поочерёдно под благословение. В одиннадцать вечера он обязан был Явиться обратно в тюрьму и теперь прощался с каждым двумя-тремя словами. Все тихо передвигались в молчании при колеблющемся свете лампад, и каждый, получивший благословение, направлялся тотчас к выходу, так как расходиться можно было только поочерёдно. Картина эта окончательно воспламенила воображение Мики. Тональность, на которую настраивалась эта молодая душа звучала всё полнее и торжественнее. Ему мерещились катакомбы во времена римских кесарей, а Петина мать представилась благородной матроной, женой опального патриция; она пришла на тайное христианское собрание со своей виллы на Тибре и привела с собой двух неофитов...
«Всё тихо, таинственно и полно значения... Совсем не так, как кричат и галдят в прокуренной комнате на комсомольских собраниях, причём каждый боится неосторожного слова и как попугай повторяет газетные фразы. Сюда не идут те, кто хочет преуспевать: тот, кто здесь, рискует собственным благополучием, стало быть, здесь все искренни».
Когда пришла их очередь подойти к свЯщеннику, «римлЯнка» пропустила вперёд Мери, а сама встала за мальчиками и, положив одну руку на плечо сына, а другую на плечо Мики, сказала:
- Это новенькие. Их привела я.
Мика робко поднЯл глаза на свЯщенника.
- Даст тебе Господь по сердцу твоему!
“Если он так сказал, то понЯл, стало быть, как я душевно изголодался и обещал мне этими словами утоление моего голода. Я, кажется, нашёл свою идею“.
Выходя с Петей, он спросил Его: сказал ли Ему отец Гурий что-нибудь?
- Он сказал слова Зосимы: “В миру пребудешь, как инок“. А Мери: “Да будешь ты сохранена лилией сада Гефсиманского! “ Мама говорила о нём, что он даст себя четвертовать за свои идеалы.
- Таким буду и я, - сказал себе Мика и невольно поднЯл глаза на звёздное небо.

.........................................................................................................................................................

В первые же годы советской власти, несмотря на притиснения и прЯмые гонения, устраиваемые на Православную Церковь, и даже, может быть, именно вследствии этих гонений, религиозная жизнь в Петербурге очень оживилась. Почти при каждой церкви образовалась своя небольшая Ячейка глубоко верующих людей, которые ушли очень далеко от мёртвой обрядовой церковности, готовы были преобразовать всю свою жизнь согласно требованиям религии и дойти, Если нужно, до мученичества. И доходили. Гонения очистили церковную среду. Одно из ведущих мест занЯла Александро-Невская лавра: там, при Крестовой церкви, образовалось так называемое Александро-Невское братство. Это было движение молодёжи «комсомольского» возраста и в основном интеллигентной молодёжи. Руководителями были три свЯщенника: отец Иннокентий, отец Гурий и отец Лев. Гурий и Лев были два родные брата, оба с университетским образованием, а Гурий - в миру ВЯчеслав Михайлович Егоров - успел, кроме того, окончить Духовную Академию, закрытую советской властью. В период империалистической войны оба брата (тогда Ещё не имевшие свЯщенного сана) пошли на фронт санитарами и собирали под огнём раненых, не желая ни проливать крови, ни держаться в стороне от происходившего. Приняв свЯщенство и монашество в самое трудное для Церкви время, оба встали во главе молодёжи как духовные руководители объединения. Первое время братство сгруппировалось вокруг Крестовой церкви, на территории лавры;/ оно включило в себя молодёжь обоего пола, девушки в те дни носили белые косынки, которые очень скоро пришлось снять в конспиративных целях. Перед братством была поставлена задача осуществить христианские идеалы и воскресить дух древнехристианских общин. Члены братства полностью обслуживали Крестовую церковь: пели, читали, прибирали, ухаживали за больными, о которых удавалось узнать, носили передачи заключённым, собирались для совместного чтения святоотеческой литературы, соблюдали церковный устав - исповеди, посты, посещение богослужения; занимались Законом Божиим с детьми (так как предмет этот был запрещён в школах). Очень многие поступили студентами в Богословский институт, только что открытый вместо разгромленных академий. Задачей ставили себе миссионерскую деЯтельность. Одушевление было очень большое, но осторожности, как и следовало ожидать, слишком недостаточно. И Крестовая церковь очень скоро привлекла внимание гепеу. Осенью 1923 года был закрыт Богословский институт и разом арестованы все Его руководители и профессора, а также все три свЯщенника и другие наиболее выдающиеся члены братства, которое оказалось, таким образом, обезглавлено. (Такие же расправы происходили и среди других братств).
В течение первых нескольких дней/ опечаленная молодежь Ещё собиралась в Крестовой церкви, и многие в глубине души уже мечтали о мученичестве, но церковь почти тотчас была закрыта. Очевидно, предполагалось, что члены братства связаны между собой главным образом территориально и с разрушением очага «контрреволюции» братство легко распадётся,/ но связь успела уже упрочиться, идея пустила слишком глубокие корни! Собираться стали на частных квартирах, украдкой осведомляя друг друга,/ на общие средства носили передачи арестованным «отцам». Собрания на квартирах бывали многолюдны, иногда до сорока человек, и часто чей-либо запоздалый звонок заставлял тревожно настораживаться. Но предательства внутри братства не было, и гепеу не удавалось накрыть братского собрания и выловить таким образом братство полностью, хотя они всячески охотились на него. Скоро в братстве образовался своего рода боевой штаб - в одной из квартир на Конной улице удалось устроить нечто вроде монашеского общежития: путём обменов и самоуплотнений удалось заселить всю квартиру братчицами из числа бессемейных девушек и женщин, все числились на советской службе - учительница, бухгалтер, библиотекарь, медсестра... По документальным данным это была типичная коммунальная квартира. В каждой комнате жило по две девушки, центральная комната служила монашеской трапезной, туда были собраны образа, уставленные наподобие иконостасов, а посередине стоял длинный стол. Стены этой комнаты были сплошь уставлены стеллажами с книгами, принадлежащими арестованным отцам. В этой комнате совершали трапезы, читали молитвенное правило утром и вечером и принимали приходящих. Квартира эта действительно играла роль главного штаба: туда стекались все новости из церковной жизни, оттуда исходили директивы членам братства, туда прибегали за сведениями, братские собрания происходили всего чаще именно там. С потерей Крестовой церкви братство уже не имело своего храма, но несколько раз пристраивалось временно при какой-нибудь церкви, Являясь туда со своим хором и чтецами для безвозмездных услуг. И это Являлось одним из объединяющих моментов.
Из недр братства вышла героическая пара - свЯщенник Фёдор Андреев и Его жена Наташа. Оба были членами кружка по изучению монашества, сформированного при братстве Ещё в дни Крестовой церкви, и вот совместное изучение монашества закончилось счастливым браком! Андреев был инженер по образованию и занимаемой должности и успел, кроме того, прослушать три курса Духовной Академии,/ продолжая работу инженера, он читал по вечерам лекции в Богословском институте. Когда стало известно о ссылках огромного числа свЯщенников, он героически заЯвил о своём желании принять свЯщенный сан. Молодая жена дала согласие, зная, на что идёт, а сама в это время уже ждала ребёнка. ДеЯтельность Андреева была очень недолга: он был вскоре арестован и погиб, выпущенный из заточения за три дня до смерти, вслед за этим пропала в ссылке Его жена. Так же скоро был сметён с лица земли другой свЯщенник, пытавшийся заменить братьев Егоровых - отец Варлаам: это был Ещё совсем молодой человек из очень интеллигентной семьи, племянник адмирала, он также героически принЯл свЯщенство и также скоро попал в Соловки.
СвЯщенники поЯвлялись и исчезали молниеносно, но братство не распадалось. Живучесть Его была поразительна: на десятый год после первого разгрома оно Ещё продолжало подпольное существование. Одному из свЯщенников на допросе в 1932 году было сказано: «А ведь мы отлично знаем, что Александро-Невское братство всё-таки существует». Это знали, но накрыть хоть одно братское собрание, так чтобы выловить братство полностью, не смогли. Оно распалось из-за всё возраставших трудностей подпольного существования и слишком многочисленных арестов и ссылок в своей среде - ставились в вину кому происхождение, кому религиозность, кому родство... Связь между отдельными членами стала медленно таЯть. Ещё в 36-ом году квартира на Конной кое-как поддерживала эту связь. 37-ой год окончательно разбросал всех в разные стороны.
Такова была организация, в которую жажда подвига и религиозный голод привели Мику. Со дня собрания на Конной улице/ он весь отдался братству. По субботам и воскресеньям отправлялся за Неву в Киновию, где братство в тот период опекало и обслуживало небольшую церквочку, и не пропускал ни одного братского собрания.
Старые-старые иконы с их потемневшими, застывшими ликами, золотые нимбы и овеЯнные ладаном песнопения, красота старинных уставных служб – всё это было тесно связано с прошлым Его Родины, это было новое и забытое в одно и то же время, это было гонимо, стало быть, очищено от всего подкупленного и насильственного. Это одно не изменилось, не распалось, осуждённое на смерть, и это одно Явило Ему идейных людей! Оставалось сказать: я ваш!
Он ничего не рассказал Нине. «Она в прошлом своей Родины видит только дворянские особнЯки, люстры, паркет, мир изящных манер, страуса и лайковых перчаток, да Еще поэзию старинных усадеб, но прошла мимо подвижников и монастырей, и не понЯла значимости всего, что этот мир. Она говорит, что потеряла веру, так как Бог был с ней слишком жесток, как будто Бог - работник на нас, обязанный доставить нам процветание за то, что мы не отрицаем Его! О, какое убогое понимание религии! Она ничего не поймёт, нельзя делиться с ней!» В этот период жизни он познакомился с Олегом. О нём он говорил Пете так: «Поздравь меня с новым родственником: сейчас объЯвился из Соловков. Бывший гвардеец, человек умный и волевой, внешняя отделка - ну там манеры, жесты, разговор - доведены до совершенства, а вот глубокой духовной жизни - нет. Понимаешь, нет возвышенного стимула: Родина, честь, погоны - вот Его содержание. Тонет в предрассудках, старых - феодальных». Юному христианину не пришло в Его многомудрую голову обратить внимание на тЯжёлое душевное состояние этого гвардейца и собственной сестры и с Евангельской любовью попытаться помочь: он был занЯт собственным усовершенствованием, готовил себя к мученичеству.
Перед Пасхой, однако, волей-неволей, пришлось пересмотреть отношения с сестрой: все члены братства говели, и Мика понимал, что прежде чем приступить к Таинству, должен помириться с Ниной. Для него этот момент был сопрЯжён с очень большой трудностью, главным образом потому, что он очень давно не входил с Ниной в искренний, задушевный тон. Однако это было необходимо. «Сумел же перейти Рубикон Петька, а тоже по самую маковку в сплошной пикировке плавал. Неужели же я струшу?» - думал он. Несколько дней он собирался с духом, наконец в Страстную Среду - канун Причастия, сказав себе «теперь или никогда», постучался к сестре.
- Нина! - и вспыхнул Яркой краской, но не опустил глаз, - я иногда... часто... всегда почти... был с тобой груб и несправедлив. Завтра я иду к Причастию - прости меня!
- Мика, милый! – воскликнула поражённая Нина. – Я не думала, что ты так заговоришь со мной. Я тебя прощаю, конечно, прощаю. Я и сама виновата, - и слёзы хлынули из Её глаз. - Мика, ты не знаешь, как ты мне дорог, ведь тебе было только несколько дней от роду, когда умерла наша мама. Это было первое из наших несчастий! Я только что кончила тогда институт. Папа одной мне доверял возиться с бутылочками, в которых мы стерилизовали тебе молочко; мне одной разрешалось кормить тебя с рожка. Я так тебя тогда любила! Потом в Черёмухах я была плохая мать, я сама упустила нить привязанности. У меня тогда было слишком много собственного горя. Ты ведь и не знаешь всего, что на меня обрушилось. Я совсем забросила тогда своего братишку. Прости и ты: у тебя не было счастливого детства! Папа мог бы меня упрекнуть, - и слезы Её полились ручьями. – Не вырывайся, дай хоть раз всё сказать! Мика, ты осуждал меня, но... этот человек, Сергей Петрович, - он в самом деле любит меня. Я скоро поеду к нему на месЯц, и мы зарегистрируемся. Для тебя ведь это очень важно, ну вот, ты можешь не краснеть за меня больше, мой Мика!
Он высвободился из Её объятий, чтобы взглЯнуть Ей в глаза.
-Ты замуж выходишь?
- Да, Мика.
- Это хорошо, а то я всё время думал, что как только мне минет шестнадцать лет, я войду к вам и ударю Его по лицу. Тогда волей-неволей он примет мой вызов.
- Мика, да ты рехнулся! Ведь я же не девушка, я старше тебя на 16 лет! Даже в прежнее время честь вдовы не опекалась так, как честь девушки, а теперь всё так спуталось: венчаются уже немногие, а советская бумажонка о браке так мало значит! Бога ради, брось эти мысли, я хочу, чтобы вы были друзьями. Он теперь в ссылке, Его можно только жалеть.
- Если он с тобой повенчается, я с ним примирюсь, конечно. А что моё детство было несчастливое, не ты виновата. Да и лучше, что несчастливое: не избаловался, по крайней мере и пришёл к истинному пути. Я долгих объЯснений не люблю: нежным я никогда не стану, а грубым постараюсь не быть, хотя поручиться за себя трудно. А теперь всё!
И он убежал, больше всего опасаясь как-нибудь расчувствоваться.
«Таким, как Нина - с нами не по пути. Вот Ольга Никитична - это человек! Благодарю Тебя, Господи, что на грани моего отчаЯния Ты одушевил меня!»


Глава вторая

Нина всегда чувствовала себя растерзанной тревогами; это состояние стало с некоторых пор Её хронической болезнью. В последнее время Её пугала и расстраивала предстоящая Ей поездка в Сибирь. «Я люблю Его, конечно, люблю, но Боже мой, как это страшно и сложно пускаться в такой далёкий путь, тратить такое количество денег и сил и для одного только месЯца счастья! Даже и этот месЯц весьма проблематичен: быть может, Сергей в таких условиях, что вдвоём и жить не придётся. Измучаюсь по дороге, а приеду туда и только Ещё больше расстроюсь». И она с некоторым страхом ждала известия о продаже знаменитого рояля.
В последнее время у неё поЯвился поклонник - уже пожилой музыковед-теоретик, восхищавшийся Её голосом и глазами русалки. Он несколько раз провожал Её с концертов, покупал Ей цветы и шоколад, а в последний раз напросился в дом и, оказавшись с ней в Её комнате, протЯнул было лапу к Её талии. Как раз в эту минуту к ней постучался Олег; развязка отсрочилась, и теперь Ей было Ясно, что отношения с музыковедом следовало категорически пресечь, Если она не желала легкомысленного романа. И она, было, собиралась это сделать, но каким-то образом дала втЯнуть себя в нелепую авантюру. В Капелле кто-то рассказывал, что на одной из платформ по Московской железной дороге, в полуверсте от путей, с наступлением сумерек заливаются в кустах соловьи. Несколько молодых сопрано заЯвили, что поедут их послушать;/ присоединились два-три тенора - и собралась компания молодёжи. Позвали и Нину. Пожилой теоретик оказался тут как тут и заЯвил, что поедет тоже. Молодые сопрано смеялись, что в эту поездку не возьмут никого старше сорока лет. Нине было совершенно Ясно, что старый плут Едет ради неё и что все это отлично понимают. Предполагалось, очевидно, что после слушания соловьёв разойдутся парами по лесистым окрестностям в ожидании утреннего поезда, и объятия теоретика предназначались Ей. Она была неприятно поражена тем, что не чувствовала того благородного негодования, которое должно бы было кипеть в ней, как в порядочной женщине. Поездка и атмосфера ухаживания интересовали Её больше, чем следовало. Она ни словом, ни жестом не показала, что понЯла намерения относительно себя, однако и не отказалась от поездки, а между тем Ей было совершенно Ясно, что с тех позиций, на которых она стояла до сих пор: с позиций дамы прежнего общества, бывшей кнЯгини и в настоящее время невесты человека, принадлежащего к Её же кругу, достойный выход из создаваемого положения был только один - немедленно отказаться от ночной прогулки, и Ей было досадно на себя, что она не сделала этого. «Если бы Сергей был здесь, я бы позвала Его и мы бы чудесно провели время! Белые ночи, соловьи, сирень... и вот всё складывается так, что я не должна Ехать; никогда ни капли радости на мою долю! Разыграть неприступность очень легко, но просидеть потом вечер и ночь в полном одиночестве у себя будет слишком невесело, а молодость проходит год за годом!” Она рассказала свои колебания Марине, которая, по Её мнению, одна только могла Её понять; Марина убеждала Ехать:
- Повеселишься, погуляешь, подышишь воздухом, ну, а Если будет слишком агрессивен, дашь, в крайнем случае, по физиономии. Потом расскажешь мне, похохочем, - она почти убедила Нину.
На следующий день, в разговоре с Олегом, желая соответственно обработать Его мнение, Нина сказала:
- Я хотела предупредить: в субботу вечером у нас в Капелле организуется поездка загород. Может быть, я не вернусь до утра; не беспокойтесь, Если меня не будет.
- Вот как?! И мужчины Едут?
- Одним дамам было бы несколько рискованно... разумеется, и мужчины - наши тенора, - самым невинным тоном ответила она.
- Скажите, а кто этот господин, несколько семитского типа, который был у вас на днях? Это тоже артист Капеллы? - спросил Олег.
Она слегка смутилась.
- Да, это музыковед-теоретик, из тех, что заседают в президиуме в знаменательные даты и произносят вступительное слово, - и прибавила для чего-то: - Сергей не выносил людей этого сорта.
- А он случайно не Едет?
«Однако ты становишься слишком проницателен, мой милый», - подумала Нина и спросила:
- А вас почему интересует это?
- Мне показалось, что он посматривает на вас, как кот на сливки. Я постучался к вам, чтобы предупредить ваш зов и из того, как вы старательно удерживали меня в комнате, вывожу, что он уже успел заработать по морде. Очевидно, соловьиные трели Его мало интересуют, иначе, я полагаю, вы бы не согласились Ехать.
Нина невольно прикусила Язычок. Мысленно она себе сказала: «Слышишь, глупая», - а вслух с выражением глубокого достоинства и слегка обиженной добродетели: «Разумеется, не согласилась бы».
Этот разговор показал Ей, что она уже успела несколько отклониться от стрелки барометра, которая показывала хороший тон в прежнем светском обществе. Олег, по-видимому, или вовсе не допускал в ней колебания, или весьма деликатно подтолкнул Её в нужном направлении. Неужели второе? Весь этот вечер она продумала над тем, как могло случиться, что она была уже на волоске от такого неразумного шага и Едва не скомпрометировала себя в своём самом близком семейном кругу! Наталье Павловне, которая вся «Prude» (Примечание – Недоступная женщина, недотрога (фр.)), показалось бы немыслимым, недопустимым, что невеста Её сына, бывшая кнЯгиня Дашкова уехала на всю ночь слушать соловьёв в компании хористов! Видно годы одинокой жизни и советской службы не проходят даром, и вот как далеко уже проникла порча, которая в артистическом мире почти неизбежна! Она вынула из сумочки фотографию Сергея Петровича и долго всматривалась в Его лицо, как будто ища у него защиты против себя самой.
На другой день она решительно отказалась от поездки, а проходя мимо теоретика, не ответила на Его поклон.
Судьба как будто ждала Её решения: в этот же день Наталья Павловна вызвала Её к телефону и сообщила Ей, что рояль продан за четыре тысЯчи. Отпуск Её должен был начаться в ближайшее время и был предоставлен на месЯц. Она назначила было свой отъезд на конец июня, но неожиданно получила приглашение петь на летних концертах в саду Отдыха. Недостаток средств слишком остро давал себя знать, чтобы отказаться от такого заработка, и она стала хлопотать об отсрочке отпуска. В Капелле пошли солистке навстречу и отпуск был перенесён на сентябрь. Это было связано с некоторыми неудобствами, так как сентябрь на Оби не так поэтичен и хорош, как под Петербургом, кроме того это лишало Её возможности присутствовать на свадьбе Олега, назначенной на первые числа сентЯбря;/ тем не менее она решилась Ехать в Сибирь осенью.
Наталья Павловна не могла отправить в это лето на дачу Асю, всё из-за той же материальной нужды. Радуясь возможности не расставаться с женихом, Ася ни мало не была этим опечалена, тем боле, что Нина постоянно устраивала Ей и Олегу пропуска на концерты, в которых пела. Таким образом они могли вдосталь насладиться музыкой.
Чем больше смотрела на Асю Нина, тем проникалась всё большей и большей симпатией к этой девушке. Понемногу исчез всякий оттенок недоброжелательства и зависти, свивших было гнездо где-то в тайниках Её сердца. Впрочем, под лучами того искреннего восхищения и того самого нежного уважения, с которым относилась к ней Ася, могли, казалось, растаЯть глыбы льда, а не эти Еле заметные образования в уголках исстрадавшейся души! Кроме того, Нина была слишком тонким человеком и артисткой для того, чтобы в свою очередь не подпасть под очарование таланта девушки, аромата Её искренности и невинности.
Конечно, Ася с детских лет была слишком проникнута понятиями хорошего тона для того, чтобы от неё можно было ожидать каких-либо ужимок или кривляний теперь, когда она оказалась в роли невесты. Естественность и гармоничность интонаций и жестов были усвоены с детства раз и навсегда, и всё-таки Нину удивил такт Аси: капли обдуманного кокетства, даже слабого оттенка вольности или игривости нельзя было обнаружить в обращении Её с женихом,/ а между тем Ася не была суха или неприступна, напротив: она вся светилась лаской и нежностью к Олегу,/ встречаясь с ним взглядом она неизменно расцветала улыбкой, невозмутимая чистота одна воздвигала несокрушимую преграду. «Немудрено, что он обезумел и смотрит на неё глазами преданного пса, - думала Нина - была ли я такой в Её годы? Нет, я по природе другая: думаю, что при всех навыках хорошего тона, которые и мной были усвоены в той же мере, и при всей моей неиспорченности я всё-таки обладала тем внутренним огнём, который ничем не затушишь, и скрытыми чарами, действие которых я знала инстинктом, а эта - сама чистота». Ася несколько раз приходила к Нине и была представлена Надежде Спиридоновне. Когда незадолго перед этим Нина сообщила о предстоящей женитьбе Олега, Надежда Спиридовна переспросила «жениться?» таким удивлённым тоном, как будто говорила «повесился?»
- Да, тётичка; отчего вас удивляет это? - спросила Нина.
- Да зачем же, Ниночка, помилуй, теперь такая трудная жизнь!
- Как вы странно рассуждаете, тётичка! Какова бы ни была жизнь - каждому хочется счастья. Ведь Олег Ещё молод!
Старая дева несколько минут в упор смотрела на Нину и вдруг сказала:
- Да, я забыла: ведь мужчины... они не могут жить без этого...этого... - и тут она остановилась, не зная как лучше охарактеризовать, без чего не могут жить мужчины.
Нина Едва сдержалась, чтобы не фыркнуть, и намеренно невинным тоном, с безмЯтежной Ясностью глядя на тётку, переспросила:
- Без чего не могут мужчины, тётичка?
- Без романтических приключений, я хотела сказать. Им непременно нужны какие-нибудь развлечения. Живут же в полном одиночестве женщины, например, я... а мужчина... Ему непременно надо выкинуть какую-нибудь историю.
- Почему историю? Желание быть счастливым так понятно! Вы поздравьте Олега, тётя, а то неудобно.
Старая дева обещала поздравить, и Нина, успокоенная, вышла. Через несколько минут, однако, Надежда Спиридоновка сама постучалась к Нине; вид у неё был очень испуганный.
- Ниночка, мне только сейчас пришло в голову-.. Ты ни в каком случае не позволяй Олегу Андреевичу поселяться у нас с молодой женой. Знаешь ведь, года не пройдёт - и уже ребёнок, который не даст нам спать. Начнётся увяканье по ночам, в кухне нашей развесят пелёнки. Я без ужаса подумать не могу! Обещай, Нина, что ты, как квартуполномоченная будешь против. У него собственной площади нет, и настаивать он права не имеет. Слышишь, Нина?
- Успокойтесь, тётя, Олег не из таких, чтобы настаивать. К тому же у Натальи Павловны и Аси хватит для него места, - и раздосадованная Нина захлопнула перед носом тётки дверь.
Когда Олег привёл Асю с официальным визитом к Нине и Надежде Спиридоновне, последняя, запрятав подальше свои опасения, проЯвила весь свой светский такт:/ она с очень милой улыбкой великосветской дамы поцеловала Асю в лоб. Правда, в ту минуту, когда она прикоснулась к этому белоснежному лбу, вид у неё на одно мгновение стал такой, как будто она прикоснулась к лЯгушке. «Очевидно, вообразила себе будущего младенца, - подумала, глядя на неё, Нина. - Для неё Ася - фабрика увякающих существ».
Тем не менее Надежда Спиридоновна очень мило участвовала в разговоре и даже поинтересовалась, у какой портнихи шьют Асе подвенечное платье, и посоветовала сделать Его со шлейфом,/ далее она осведомилась о фамилии и происхождении шаферов и, услышав фамилии Краснокутского и Фроловского, удовлетворённо улыбнулась.
Когда молодая пара вышла, Надежда Спиридоновна сказала:
- А она очень мила, хорошенькая и держится вполне пристойно. Что значит, однако, порода! Надо будет подарить им что-нибудь к свадьбе, - и более к вопросу о браке Олега она не возвращалась.
Но сюрпризы, как и печали, не приходят порознь: существует непонятный закон повторяемости. Недаром и народная мудрость гласит: «пришла беда, растворяй ворота». Скоро выЯснилось, что не только мужчины, но также и дамы, и притом самого хорошего тона не могут жить «без этого». Нина ничего не говорила тётке о предстоящей поездке к Сергею Петровичу, не желая волновать Её преждевременно. Но в один августовский вечер, когда она, возвращаясь домой, размышляла как раз о том, что пора заговорить с тёткой, Надежда Спиридоновна вышла к ней взволнованная, с красными глазами:
- Нина, Ниночка, это что ж такое? Я вдруг от Аннушки в кухне узнаю, что ты Едешь куда-то в Томскую губернию на целый месЯц. Как же так?
- Извините, тётя. Я как раз сегодня хотела поговорить с вами и сама бы рассказала вам всё, - корректно сказала Нина.
- Тебе не стыдно, Ninon? Из-за мужчины скакать в такую даль?! Все отлично понимают, что ты Едешь ради этого господина: ведь всем известно, что он там. Аннушка говорила при мне, не стесняясь. Боже мой, какой стыд!
Нина вся вспыхнула от обиды:
- Почему стыд, тётя? Жёны декабристов в своё время вызывали откровенное восхищение всего общества. Отчего же, Если Еду к мужу в изгнание я, это стыд?
- К мужу? Как – к мужу?
- Я выхожу за Сергея замуж.
Надежда Спиридоновна широко открыла глаза, минуту она постояла молча, потом ушла к себе. Неизвестно, какие чувства волновали Её, пока она сидела у себя, но, как и в первый раз, очень скоро она опять постучалась к Нине. “Сейчас заговорит об увякании, которое не даст Ей спать Ещё с другой стороны”, - подумала Нина, открывая дверь. Но надежда Спиридоновна сказала:
- Поздравляю тебя, душечка! Вот тебе в подарок браслет. Видишь, на нем надпись: “Dieu te garde:“ (Примечание – Храни тебя Бог (фр.)). Это наш семейный браслет: мой дед, твой прадед, подарил мне Его к моему совершеннолетию. Желаю тебе счастья! – она вдруг всхлипнула и обнЯла Нину; седая голова в старомодных шпильках прижалась к Её плечу.
- Ты ведь дочь моего Единственного брата, кому же и благословить-то тебя, как не мне? – прибавила она совсем другим старческим, размЯгченным голосом, звук которого тронул Нину не меньше, чем содержание слов.
День отъезда приближался; две недели должно было занять путешествие туда и обратно и только две недели – для пребывания на месте!
За дни, которые оставались до отъезда, Нина Ещё больше оценила семью, которая Ей становилась теперь родной: Наталья Павловна снарЯжала Её, как могла бы мать снарЯжать дочь-невесту, она даже подарила Ей два нарядных гарнитура. Это тем более тронуло Нину, что накануне она слышала разговор: Ася, собираясь в ванну, тихо, просительным голоском обратилась к мадам: “А что же я одену после ванны? У меня и голубое, и розовое комбине [нэ] – оба в дырочках? “ - “Опять! – строго перебила Её Наталья Павловна и стукнула по столу косточками пальцев, - я сколько раз говорила, что о своём белье ты должна заботиться сама! Сейчас же бери иголку!“ Теперь, когда Ася восторгалась обновами, Нине показалось очень Естественным, что молодой девушке-невесте самой хотелось бы иметь эти красивые вещи, но Ася, ласкаясь как котёнок, ничем не выражала беспокойства по поводу своего собственного приданого.
Накануне отъезда, роясь в зеркальном шкафу, Нина наткнулась на младенческую распашонку. Несколько минут она задумчиво созерцала Её, потом окликнула Олега :
- Вот, возьмите! Это крестильная рубашечка, в которой крестили уже шесть поколений мальчиков в семье у Дашковых, в том числе и вас, и моего малютку. Теперь вещица эта по праву принадлежит вам, а у меня Если и будут Ещё дети, то ведь уже не Дашковы.
- Спасибо, - сказал он, с нежностью рассматривая крошечное одеяние, - ... Только ... видите ли... моя невеста такая мимоза, что я не могу показать Ей это.
- А вы и не показывайте сейчас – потом, когда придёт время; я хочу отдать вам Ещё одну семейную реликвию, Софья Николаевна подарила Её мне на свадьбу. Я уже давно попродавала все мои bijoux (Примечание – Драгоценности (фр.)), но эту берегла на чёрный день, всё думала: Если высылать будут... тогда пригодится. Вот, возьмите, - и она протЯнула Ему бархатный футляр. – Нет, нет, не отказывайтесь! Эта драгоценность принадлежала вашей матери и вашей бабушке и должна быть у вас! Пусть это будет ваш свадебный подарок Асе.
В футляре оказались чудесные старинные серьги с длинными жемчужными подвесками. Олег горЯчо благодарил.
Вечером к Нине забежала попрощаться Марина.
- Хочешь, я возьму к себе на этот месЯц Мику? – спросила она.
- Спасибо. Наталья Павловна тоже предлагала мне, но Мика не захотел никуда переезжать. Олег обещал присматривать за ним, а моя Аннушка – готовить Ему и Олегу. Я почти спокойна.
Марина обнЯла Её:
- До свидания, моя дорогая! Я на вокзал не приеду, не хочу видеть тех двоих... ты понимаешь. Желаю тебе хоть на этот месЯц любви и радости... Но смотри, будь благоразумна, теперь пришёл мой черёд сказать тебе: не попадись! Могу уверить, что аборт – вещь весьма неприятная! Я ведь люблю тебя всей душой, хоть вы все и считаете меня эгоисткой.
Когда вечером следующего дня Нина поЯвилась на перроне в сопровождении Олега и Мики, тащивших каждый по чемодану, Наталья Павловна, мадам и Ася были уже там. Мика со дня объЯснения с сестрой держался с ней подчёркнуто холодно, как будто желая показать, что разговор, происшедший между ними, не должен повторяться и что никакое подобие сентиментальности не входит в число Его многочисленных пороков. Но на вокзале, когда все провожающие уже выходили из вагонов, он в последнюю минуту прыгнул на подножку и быстро обнЯл сестру так, что выскочил уже на ходу. Когда Нина подошла к окну и Ещё раз взглЯнула на провожающих, она увидела, что Наталья Павловна осеняет Её крестным знамением, и это в том состоянии душевной приподнЯтости, в котором она находилась, вызвало тотчас слёзы на Её собственные глаза.
“Кажется, кончается моё одиночество! – подумала Нина. – Теперь у меня Есть муж, Есть мать, Есть мой Мика и Олег с этой прелестной девушкой – большая, любимая семья!“
На столике купе (пэ) лежали принесённые Асей розы и, благоухая, обещали счастье – короткое и печальное, но прекрасное!


Глава третья

Дневник Елочки

22 августа. Наконец-то я дома! Я провела месЯц отпуска на кумысе в доме отдыха «Степной маяк», в нескольких верстах от Оренбурга. Место красивое - холмы, покрытые степной травой, в долочках - берёзовые перелески. Пейзаж украшают табуны, которые Ещё остались кое-где и которых раньше было великое множество. Дом отдыха в виде нескольких маленьких коттеджей [тэ] раскинулся на большом холме, в центре столовая и красный уголок (ненавистное мне место, куда я ни разу не показала носа). Среди отдыхающих ни одного интеллигентного лица - махровый пролетариат! Я, конечно, держалась особнЯком, очень много гуляла одна, а находясь на территории курорта, утыкалась носом в книгу, чтобы не слушать плоских шуток и фривольного смеха, и не видеть грубого флирта, от которого тошно делается. Распущенность дошла уже до того, что обратила на себя внимание медицинского персонала: отпечатали от имени главного врача строгое запрещение отлучаться по ночам; это-де тормозит выздоровление отдыхающих и, таким образом, без пользы пропадают затраченные на их выздоровление государственные средства. В одну ночь я была испугана внезапным светом фонаря, наведённого на мою постель дежурным врачом, который в сопровождении медсестры обходил палаты, проверяя, все ли на своих местах. Он сказал при этом: «Пока первая, которая на своей постели». Пригрозили, что будут списывать с лечения тех, кто блуждает по ночам. Отдыхающие в большинстве были с закрытой формой tbc (Примечание - Туберкулеза (сокр. лат.)). Одну меня нашли здоровой. Замечательно, что я всегда и везде представляю собой исключение: Если дворян высылают, меня премируют; Если все больны, я здорова; Если все развращены, я целомудренна. Зато я всегда, везде одинока. Никто не попробовал за мной поухаживать, как будто на лбу у меня красовалась надпись: «жизнеопасно». Я пользовалась большой симпатией только у официанток - простых девушек из местных крестьян, они даже прозвали меня «наша умница». Первое время я радовалась возможности отдохнуть на всём готовом и гулять по живописным холмам, но очень скоро вся эта обстановка так опротивела мне, что я дождаться не могла конца отпуска: стосковалась по своей комнате и тишине, и... Как только выйду на работу, узнаю у Лёли, всё ли благополучно.
23 августа. Не понимаю, каким образом, рассказывая о курорте, я забыла описать картину, которая интересна даже с исторической точки зрения:/ курортная столовая представляла собой отдельный павильон, и каждый раз, когда мы, отдыхающие, выходили после наших завтраков и обедов, около дверей в два рЯда стояли местные крестьяне - русские крестьяне: мужчины, женщины, дети, девушки и парни и... просили хлеба! Я не поверила бы, Если бы узнала это из рассказов, но не могла не верить собственным глазам! Случись такая вещь в царское время в одной из губерний после неурожайного года - какой бы поднялся протест в обществе, какая шумиха! Студенческие сходки, добровольные пожертвования, благотворительные базары, лотереи (тэ), бесплатные столовые... Но советской власти всё сходит с рук, всё разрешается - это, видите ли, колхозы насаждаются, это так называемый «крестьянский саботаж» - вот и всё! Слишком дорого обходятся твои опыты, проклятая власть!
24 августа. Была на работе, встретили меня очень радушно. Старая санитарка сказала: «Ну, теперь всё пойдёт правильно». Великолепный местком преподнёс очередной сюрприз: наша общественность оказала мне честь и выбрала меня в культсектор. Отказалась, конечно, наотрез, так как вся эта пошлая хлопотливость, заменяющая подлинное дело и сопровождающаяся неизменным брЯцанием Языка, мне невыносима. Пора бы это уже запомнить нашим активистам. Надо сказать, что моё происхождение мне ставится в плюс: считается, что отец отдал жизнь за народ (отца даже противопоставляют дяде - офицеру и белогвардейцу). А покойная мама, которая из любви к крестьянам преподавала в сельской школе (как многие помещичьи дочки) в анкете у меня зафиксирована, как сельская учительница – Ещё того демократичней! Забегала в рентгеновский кабинет к Лёле: Олег цел и невредим, свадьба будет в первых числах сентЯбря. Узнала, что Лёлей в кабинете все очень довольны и уверяют, что всячески будут стараться провести Её со временем в штат. Я могла ожидать этого от рентгенолога – друга дяди, тоже бывшего полевого хирурга, но Его ассистентка, старая врачиха-Еврейка, относится с не меньшей отзывчивостью, и это меня трогает.
24 августа, вечер. След от разговора с ним – тогда, после Его визита в гепеу – до сих пор как Яркая полоса в моей душе, хотя прошло уже четыре месяца. Этот разговор определил мне моё значение, моё место в Его жизни, смысл нашей встречи. Я призвана стоять около него идейным стражем, пусть целует и обнимает другую, Если не может Ещё подняться выше земной формы – я буду помогать им обоим, чем только смогу, чтобы сохранить Его жизнь и силы для моей Руси. Я буду следить за тем, чтобы в нём не ослабевала любовь к Родине и желание борьбы. Разговор этот показал нашу идейную близость/ и возможность и впредь подобных разговоров освещает мне сумерки одинокого пути! Я буду Его другом, он будет приходить ко мне в минуты тоски... Как часто рядом с великим человеком стоит такая женщина – друг, и как редко таким другом бывает жена. Я рада, что не возненавидела Асю. Был момент, когда злоба закипала во мне, но Ася меня обезоружила в то утро, когда прибежала ко мне вся взволнованная, вся раскрытая, и не побоялась заговорить прямо. В ней очень много сердечного обаяния, против которого невозможно устоять. Ненависть мутила бы мне душу. С ненавистью в сердце я не могла бы выполнять идейное руководство, это достаточно грубая эмоция, чтобы омрачить Ясность понимания. Я должна бороться с каждым самым слабым оттенком ревности, которая так унижает и будоражит дух.
25 августа. Новая волна террора! Я узнала от Юлии Ивановны, что 1 августа выслана в северные лагеря плеяда учёных: Платонов, Тарле, Болдырев и Ещё многие, многие. Юлия Ивановна, которая близка с семьёй Платоновых, сама была на вокзале и видела, как цвет нашей мысли провели к поезду/ между двумя шеренгами вооружённых гепеу. Такая картина впервые поразила наше общество Ещё в 22-м году, я сама провожала тогда пароход, на котором высылали за пределы России философов: Лосского, Бердяева, Лапшина, Корсавина и талантливейших математиков, от которых соввласть пожелала освободиться! С тех пор это повторяется из года в год, с тою только разницей, что высылают теперь в лагеря, а не за пределы страны. Во всём таком большом прекрасном мире как будто всё спокойно, а между тем в России планомерно истребляют потомственную интеллигенцию – русскую интеллигенцию, революционнейшую в мире! Интеллигенцию, которая создала Толстого и Достоевского, Глинку и Чайковского, Врубеля и Репина! В XIX веке гении сплетались у нас в созвездия: “Могучая кучка“, “Современник“, “Передвижники“, “Символисты“, труппа Станиславского,/ каждое имя в этих созвездиях – наша слава, и вот теперь... теперь подрываются самые корни культурных растений, а Европа равнодушно созерцает это! Прекрасный лик моей Родины, всегда сопутствующий моим думам, видится мне залитым слезами. Хожу по комнате, злюсь и реву потихоньку.
26 августа. Я видела “Его“: пошла навестить Бологовских, пошла, конечно, с тайной надеждой на встречу с ним, и не ошиблась. Он показался мне очень усталым и бледным; впрочем, мне теперь все кажутся такими после курортных красных лиц. Лучше мне было вовсе не видеть Его, потому что я опять вся растравленная! Ася была такая хорошенькая, такая резвая, лёгкая, щебечущая; он глаз с неё не сводил. В ней Есть что-то озарённое – это Психея, и вот к этому-то оттенку я ревную всего больше, больше, чем к красоте, я боюсь, что он и душу Ей отдаст без остатка, и я окажусь обобрана до конца. Уж не знаю, что она сможет понять в Его мыслях, не думаю, чтобы Её интеллект представлял собой что-либо ценное, но что-то даёт иллюзию понимания: игра духа в глазах, в улыбке, в белом лбу. У меня мысли, которых, может быть, нет ни у кого вокруг меня, но они меня не украшают – остаются во мне. У неё их нет, нет, нет, но они словно светятся через Её оболочку – что за наваждение? Она играла одна, потом аккомпанировала кнЯгине Нине Александровне. Когда та запела: “О ком в тиши ночей таинственно мечтаю“, - Ася поднЯла из-за рояля глаза и улыбнулась... их взгляды встретились... Нет, видеть их вместе всё-таки выше моих сил!
27 августа. Вчера, записывая, я расстроилась, и главного не рассказала: ведь я с ним разговаривала! Мы вышли все вместе: он, кнЯгиня и я. КнЯгиня Его спросила: “Вы опять не обедали? – и потом, обращаясь ко мне, сказала: - Елизавета Георгиевна, на правах сестры милосердия и старой знакомой/ пожурите Олега Андреевича, объЯсните Ему, что шутить со своим здоровьем нельзя! Он получает теперь пЯтьсот рублей в месЯц, но не желает ничего почти из этой суммы тратить на своё питание: купил себе френч, рубашки и воротнички, а в настоящее время охотится за полуботинками, а между тем он голодал так много и долго что следовало бы в первую очередь вернуть себе силы. Ася вас будет любить и без новых ботинок, не беспокойтесь!“ Мне показалось, что эта милая дама права, и я горЯчо Её поддержала,/ он на это ответил очень решительно: “Я не могу вступить в приличный дом оборванцем; Если б я зарабатывал втрое больше, я, разумеется, с удовольствием, съедал бы каждое утро бифштекс и baire Alexandre (пиво “Александр”), но я вынужден выбирать, а мой вид мне слишком опротивел“. И заговорил о другом. Я узнала из их разговора, что Нина Александровна на днях уезжает на Обь к высланному Бологовскому, своему жениху. По рассказам Аси у меня составилось впечатление, что это очень изысканный и умный джентельмен. КнЯгине выпал на долю романтичный и красивый жребий – Ехать к ссыльному, а я вот слишком много думаю о подвигах и жертвах, зато они все идут мимо! Такова судьба!
28 августа. КнЯгиня уезжает послезавтра. Я решила, что пойду провожать на вокзал. Я уверена, что он будет, но дело не только в нём на этот раз: она Едет к ссыльному и следует выразить maximum сочувствия. Я по крайней мере считаю себя обязанной солидаризироваться! Чтобы мне снести Ей: цветы, конфеты? Я попала в круг аристократии и должна признаться, что эти звонкие старинные фамилии, утончённость манер, грассирующий говор и французские фразы - всё это теперь, в ореоле террора и нужды, импонирует мне. В сущности, это чужой мне круг: мы скромные мелкопоместные дворяне - трудовая интеллигенция. В прежнее время наша семья никогда не искала связи с высшими мира сего. Около нашей усадьбы было имение кнЯзей Кисловских, они рассылали иногда приглашения соседям, в том числе и нам – ни отец, ни мать, ни бабушка не желали у них бывать; в Смольном со мной училась кнЯжна Оболенская - титул Её не играл никакой роли в моих глазах; уверена, что и теперь было бы также, Если бы не было революции. Но Если русскую интеллигенцию, и в первую очередь дворянскую, так оплёвывают и так терзают, Если аристократию уже почти всю извели, а слова «паж», «лицеист», «камергер», «гвардеец», «сенатор» звучат почти как приговор - моя симпатия на стороне гонимых, как и всегда! В их лице гибнет класс, который дал России слишком много великих имён для того, чтобы не простить тех нескольких, которые были не на высоте, и я отстаиваю честь этого знамени! Не говорю уже о том, что мне посчастливилось встретить в их среде людей с исключительными душевными качествами, не говорю о человеке, которого люблю.
1 сентЯбря. Дежурство в больнице помешало мне быть на вокзале. Сегодня, когда я возвращалась домой, я увидела Его и Асю у нас на лестнице: в квартире им сказали, что я скоро вернусь, и они дожидались меня, сидя на окне. Они пришли, чтобы пригласить меня на свою свадьбу! Улыбнулась и сказала, что буду; хотела усадить их пить чай, но они торопились Ещё к кому-то. Прощаясь со мной, он сказал: «Мы сегодня были в загсе, можете поздравить Асю с получением высокоаристократической фамилии!» И только услышав ироническую ноту в Его голосе и увидев Его усмешку, я понЯла, в чём дело: ведь Её записали Казариновой! Загс для них, конечно, пустая формальность, которая нужна только потому. что без неё теперь не венчают. Свадьба назначена в день именин Натальи Павловны.
3 сентября. Была у Бологовских. Меня тянет туда, как к месту казни! Нашла всех в предсвадебных хлопотах. Олега не было. Наталья Павловна отдаёт Асе свою чудесную спальню: гарнитур - парные кровати, изящнейший туалет, гардероб с раздвижными дверцами, ширмы с амурчиками и веночками... В комнате этой, говорят, всё осталось неизменным Ещё со времени Её жизни с мужем. Теперь всё это она отдаёт внучке, вплоть до прелестного туалетного прибора гараховского стекла с пудреницей и вазочками, а сама переходит в библиотеку, где помещалась француженка, а та, в свою очередь, переселяется в проходную, кажется, в бывшую диванную, где до сих пор спала Ася. Я нашла всех взволнованными этим переселением. Ася даже плакала, повторяя, что ни за что не хочет лишать бабушку Её удобств и привычек. Она с очаровательным видом уверяла, что отлично устроится с мужем в проходной, где Ему можно раздвигать на ночь дедушкину походную кровать. Француженка в азарте кричала, что слышать этого не может; Наталья Павловна убеждала очень мягко: «Это мой свадебный подарок вам обоим, я хочу, чтобы тебе было уютно и спокойно и чтобы у тебя всё было, как должно быть у молодой дамы! А я отлично устроюсь в библиотеке».
Олег Андреевич, кажется, Ещё не посвЯщён во все эти подробности,/ чтобы помочь в перестановке был вытребован старый лакей - очень благообразный тип прежнего слуги,/ Наталью Павловну величает «её превосходительство» и брякнул это в кухне при соседях к ужасу мадам, которая при всех подскочила к нему, махая руками. В общем у них было очень оживлённо, но как-то неспокойно: все были слишком взвинченные,/ я скоро ушла, чувствуя себя лишней. Лёля тоже была там и занималась перевешиванием бесчисленных фотографий и миниатюр, которые помещались над письменным столом Н.П. Столик этот, втиснутый в спальню после потери будуара, переезжает с Натальей Павловной в библиотеку. Лёля в этом доме совсем своя, и это вызывает во мне иногда досаду, не понимаю почему.
5 сентЯбря. Сегодня у нас в больнице была операция такого типа, какую делали когда-то Ему,/ вспоминались с мучительной Ясностью минуты в госпитале; я заново переживала всё и домой пришла совсем разбитая.
7 сентЯбря. Завтра моя Голгофа! Я верю, что ничем себя не выдам; знаю, что у меня хватит сил, я уже себя знаю.
8 сентЯбря. Совершилось; этот день кончился, они вдвоём сейчас, а я... вот, сижу за дневником... Расскажу всё подряд.
Я пошла к ним пораньше, чтобы помочь в хлопотах и, по просьбе Натальи Павловны, присутствовать в качестве подружки при одевании Аси. Наталья Павловна продала для этой свадьбы бриллиантовую брошку и, по-видимому, хочет, чтобы всё было как можно лучше и был соблюдён весь ритуал. Когда я пришла, обеденный стол был уже раздвинут, к нему приставлен ломберный и самоварный, и всё это закрыто огромной старинной белой скатертью. Около стола хлопотала француженка с незнакомой мне дамой, которая хоть и была в штопаном платье, однако выглЯдела исключительно distinguee (Примечание – Изящно (фр.)), это оказалось мать Лёли – Нелидова. Меня встретили известием, что Ася, несмотря на запрещение отлучаться из дому, куда-то незаметно убежала, пользуясь суматохой. Надо сказать, что от Аси очень мало толку при общих хлопотах: она всё делает очень охотно, но вместе с тем чрезвычайно легко отвлекается и расшаливается, а деловитости не вносит ни во что. Я стала помогать перетирать хрусталь и расставлять бокалы. Прибежала Лёля с корзиной серебра и рюмок, за которыми Наталья Павловна посылала Её к своим друзьям Фроловским, так как десертное серебро и бокалы частично были уже давно распроданы и теперь их не хватало;/ стол накрывали на 25 персон – в прежнее время накрывали бы, наверное, на сто! Старый слуга Явился во фраке и белых перчатках, приглашённый прислуживать за столом; я сразу подумала, что он будет самый парадный из всех мужчин, так как ни у кого из этих пажей и лицеистов фраков теперь, конечно, нет. Всё время раздавались звонки – это доставляли корзины из цветочных магазинов; от Нины Александровны принёс чудесную корзину Её брат – славный мальчик лет 14 с живыми умными глазами; он застенчиво помялся на пороге и почти тотчас убежал, сколько ни уговаривала Его Наталья Павловна. Я смотрела на карточки, прикреплённые к корзинам,/ все известные русские фамилии; меня удивила только одна: ”супруги Рабинович”. Кто бы могли быть эти Евреи? Корзина одна из самых роскошных, я поставила Её Асе на туалет, их комната – сад! Мадам Нелидова велела дочери разбросать на кроватях нарезанные левкои. Лёля убежала в спальню, но через минуту вернулась, показывая медведя с оторванным ухом, которого нашла под подушкой на новом ложе Аси. Дамы дружно рассмеялись. Как раз в эту минуту прибежала Ася: в старой бабушкиной тальме и лёгком тёмном шарфе, она как-то растерЯнно остановилась посередине комнаты. Тотчас приступили к ней с вопросами: ”Как смела она уйти, да к тому же Ещё с мокрыми после ванны волосами? ”
- Я только на минутку... Я к образу старца Серафима... мне... стало страшно! – пролепетала она.
- Хороша невеста! С медведем собралась спать, как маленькая девочка! Перед мужем не стыдно будет? – сказала Асе Нелидова. Ася вдруг сделалась розовая-розовая... Мне стало Её очень жаль, я бы, кажется, сгорела от смущения на Её месте! Не знаю, смогла ли бы я перенести свадьбу: всё время быть в центре внимания, да Ещё при такой специфической настроенности окружающих... Я бы, наверно, умерла со стыда при первом самом отдалённом намёке или любопытном взгляде. Вслед за этим Лёля и я стали одевать Асю (девицы, как полагается по обычаю). Свадебное платье, перешитое из парижского кружевного платья Натальи Павловны, сделанное в талию со шлейфом, с закрытым воротом;/ в этом платье и в фате с флер д’оранжем, бледная, с опущенными ресницами, она была похожа на лилию и так трогательна, что у меня опять вся душа к ней повернулась! Когда Наталья Павловна стала Её благославлять, она встала на колени и смотрела снизу вверх взглядом испуганной овечки. Нелидова и француженка даже прослезились. Одна из них отозвалась шёпотом: ”Elle a peur… Oh, la petit bijou!” (Примечание – Она боится... О, маленькое сокровище! (фр.)) Лёля была тоже очень хорошенькая и нарядная. Ей поручалось в качестве шаферицы взять в церкви букет из рук невесты. Букет этот был весь из белых роз; Его привёз по обычаю шафер жениха, Фроловский. ПоЯвление Его было очень эффектно: он вырос на пороге гостиной, где мы стояли вокруг Аси, и, щёлкнув по-военному каблуками, отрапортовал: ”Имею честь доложить вам, что жених в церкви. Прошу принять от него букет!” – это прозвучало сигналом к началу церемонии. Ася затрепетала, а я подумала: ”От скольких обедов отказался Олег, чтобы купить такое количество роз! ” У подъезда ждали два автомобиля; в один села Наталья Павловна с Асей, шафером и Нелидовой, в другой – француженка со мной и Лёлей. В церкви поЯвление Аси было встречено торжественным пением ”ГрЯди, голубица”, - и я опять подумала, что в образе невесты Есть что-то трогательное, особенно в такой, как Ася... голубка, которая сейчас достанется в когти коршуну! В первый раз за всё время я смотрела на Олега с неприязнью, в первый раз чувство сострадания в Его присутствии было отдано не Ему! Я думала о нём только как о торжествующем самце и угадывала в Асе страх. Все говорили, что это прекрасная пара, они и в самом деле были очень красивы, когда стояли со свечами и после под руку на амвоне, принимая поздравления. Дома Наталья Павловна н Нелидовы, выехавшие из церкви на несколько минут раньше других, встретили молодых с хлебом и солью, и посыпали их овсом. Потом начался свадебный ужин. В это время мне совсем не было весело: приехало много гостей, правда, это всё круг «бывших», державшихся очень корректно, но я при большом количестве чужих сжимаюсь,/ я в достаточной мере умею себя держать н спокойна за каждое своё слово и каждый жест, но наличие незнакомых людей само по себе стоит мне душевных усилий и убивает всякую непосредственность:/ к тому же я всё время боялась, что вот-вот крикнут «горько» и волновалась так, как будто целоваться предстояло самой мне. И, несмотря на всю респектабельность, всё-таки крикнули - не пожалели Асю; зачинщиками, кажется, были шафера. Я поймала себя на том, что вместе со всеми кинула на молодых любопытный взгляд: он слегка смутился, но тотчас с готовностью повернулся к ней, она же глаз не подымала! Я заметила, кроме того, что Олег, за исключением первой рюмки шампанского, ничего не пил и при последующих тостах только касался губами рюмки. В12 я была уже дома. Я знаю, что не засну и не пробую ложиться. Странно, что сегодня я вся полна не им, а Асей! Или это чувство девичьей солидарности? За всё время свадебной церемонии я ни разу не ощутила ни одной капли ревности. Даже обычного сострадания к нему во мне не было, впрочем, когда после венчания пели «многая лета», я подумала: «Он обречён... не сегодня - завтра, - и сердце заныло. И Ещё была минута, когда свЯщенник возгласил: «ПомЯни, Боже, и воспитавшие их родители», - а ведь из четверых трое расстрелЯны! По-видимому, все гости это знали, потому что лёгкий вздох или шёпот пронёсся в ответ по церкви. Я с сжавшимся сердцем взглЯнула на них: оба перекрестились. Но то были два коротких мгновения, остальные были отданы Асе! Вот и сейчас я вспоминаю Её в ту минуту, когда они стояли, прощаясь с гостями: он таким властным движением продел Её ручку под свою, а у неё был вид жертвы, ресницы опущены и на бледном личике казались совсем чёрными... Нет, я не хочу быть на Её месте! Лучше, спокойней быть в своей комнате одной... «Только утро любви хорошо, хороши только первые встречи!»
9 сентЯбря. Моя способность вынашивать в себе все впечатления, перемалывая их в воображении, несносна! Я опять отдаю Ей дань.
10 сентЯбря. На меня напала тоска: механически хожу на работу, ни о чём стараюсь не думать. Хорошо, что Есть книга, читаю “Во власти прошлого” Кржановской.
11 сентЯбря. Сегодня на службе Лёля сказала мне, что вчера провожала Олега и Асю: они поехали дней на десять в Новгород посмотреть старину. Странное чувство у меня к Лёле: я не могу отдать себе в нём отчёта. Она меня интересует, и мне жаль Её, а вместе с тем меня охватывает всегда досада, что она у Бологовских совсем своя, а я всё Ещё чужая! Я как будто ревную их семью к Лёле, а иногда и Лёлю к ним. Её у них все ласкают, как кровно близкую,/ про Сергея Бологовского, которого я и узнать не успела, она говорит так, как будто с детства к нему привыкла. Все дамы - гостьи тоже знают Её и ласкают,/ по какому-то поводу она произнесла: «Дедушка, приезжая из дворца всегда говорил про государя: он очарователен». Она сказала эти слова a propos (Примечание – Кстати (фр.)), не жонглируя ими, и я хочу только отметить, что Её любят отчасти за деда и за мать, и она это считает Естественным. А я вот сколько бы ни оказывала услуг этим людям, всё равно стою в стороне, потому только, что их предки чужие мне; я сама же ударяюсь о родословный принцип! Лёля к этому кругу принадлежит органически, но, мне кажется, вовсе не ценит Его. «Похоже» в Асе меня восхищает, а в Лёле задевает лично, а могло бы, казалось, быть как раз наоборот! Собой Лёля тоже очень хороша, даже рядом с Асей. Лицо Аси поэтичней: гущина ресниц, белоснежный лоб с голубыми жилками на висках и длинная шейка придают Ей удивительное очарование, она напоминает лилию. У Лёли глаза карие, которые составляют оригинальное сочетание с золотистым отливом волос, кожа имеет несколько матовый оттенок; нос у неё с горбинкой и тонкими подвижными ноздрями, которые раздуваются, как у породистой лошадки; у неё несколько впалая грудь, но это не портит Её фигуры; она тоже очень изящна и одевается с большим вкусом, несмотря на нужду и заплаты. Если Ася - лилия, то Лёля - чайная роза, они обе похожи на редкие цветы и когда я вижу, как заботливо охраняют и ту, и другую от каждого грубого или загрЯзнённого прикосновения - у меня возникает одновременно чувство зависти, и восхищения, и неослабевающего интереса к обеим; но люблю, несмотря на всё, я больше Асю, которая гораздо искренней и сердечней Лёли.
13 сентЯбря. Откуда эта тоска, которая постоянно с такой силой овладевает мной? «Власть прошлого» и «В дебрях Индии» натолкнули мои мысли на многое... Я, кажется, верю, что настоящая жизнь только ступень космических нескончаемых периодов. Божественная мудрость указывает туда, где нет конца... что значит наша встреча и моя любовь в цепи бесконечных перевоплощений, цель которых развитие и усовершенствование человеческого духа? Быть может, в следующее существование я снова встречу Его, быть может он уже сто раз любил меня, а не Её, и стоит ли так грустить? Тоже самое и с моей Родиной: ведь всё лучшее и великое, что она создала, запечатлелось в вечности, нашло себе отражение там, где всё несгораемо, где живут все великие формы, застрахованные навсегда от разрушительных неосторожных прикосновений. А я вот, ломая руки над гибелью всего, что любила - от героизма русских старых полков и их погубленных знамён/ до фресок и стен древних церквей - тревожу больные старые флюиды уходящего прошлого, которые бередят мои же раны, и торможу своё восхождение! На протЯжении тысЯчелетий, может быть, мой дух выбивался из темноты полуживотного состояния, из невежества и себЯлюбия, и вот, когда я уже начинаю прозревать в дали бессмертия, когда я уже многое постигла, я присосалась, как пиявка, к отживающему прошлому временной Родины и кармическому образу мужчины, которому в этой жизни суждено пройти мимо меня! Мимо. Надо же иметь силы взглЯнуть правде в глаза. Он проходит свою эволюцию,/ при следующей встрече он, может быть, будет и очищенней, и возвышенней, и мудрее, но вот меня терзает и убивает мысль, что гонимым русским аристократом он уже не будет, так как этот именно момент уже не повторится в смене существований: у него уже никогда не будет именно таких черт лица, такого склада губ, такого изящества в движениях, такой интонации! Сколько поколений из гвардейцев должно было предшествовать Ему, чтобы дать такую законченную кристаллизацию формы! Один раз в нём соединилось всё, что я люблю, и он пришёл не для меня! Ну, плачь же над этим, глупая, Если ты не можешь подняться выше формы! Через любовь к нему я прорастаю ввысь к самоотречению, и эта же любовь держит меня в тисках классовых предрассудков. Я запуталась, запуталась.
14 сентЯбря. Сегодня ко мне приходила Анастасия Алексеевна, как всегда, ныла и охала. Она поступила было на постоянную работу в детское отделение больницы имени Раухфуса, но в одно из первых же дежурств, укладывая детей спать, перекрестила каждого перед сном. Санитарка видела и сообщила кому следует. Раздули историю, вызывали в местком, крыли на общем собрании и, конечно, уволили за «вредную идеологию». С такой характеристикой Ей уже никуда не поступить. Уж не знаю, как рассматривать Её поступок: как идейность или как глупость? Вернее второе. Идейность не вяжется с образом Анастасии Алексеевны: шпик-супруг, у которого она клянчит деньги, Её манера прибедняться в разговорах со мной... даже в религиозности Её Есть что-то ханжеское, убогое. Недавно в их больнице умер видный профессор,/ хоронили Его с помпой - с речами и с оркестром, и вот она вздумала меня уверять, что профессор этот «недоволен» тем, как Его погребали; будто бы Ей это известно по некоторым признакам... этакая чепуха! Бог с ней! Я невысоко Её ставлю и не могу отделаться от чувства тайной неприязни по отношению к ней, хоть она и оказала мне услугу огромную, неповторимую. Ходит она ко мне, конечно, не из любви, о которой так много говорит, а чтобы попользоваться кое-чем - это Ясно. Накормила Её и подарила Ей старый шерстЯной платок, - так как она жаловалась, что зябнет. От неё пахнет сыростью, чем-то обветшалым,/ я долго проветривала комнату после того, как она ушла. Жалкое существо!
16 сентЯбря. Всё та же тоска.
18 сентЯбря. Пошла к Бологовским навестить двух старых дам, которые теперь остались одни. Наталья Павловна не вышла: на свадьбе она переутомилась и теперь чувствует себя опять хуже. Француженка была со мной очень приветлива, но много болтала лишнего, обсуждая детали свадьбы. Например, она рассказала: «К утреннему кофе он вывел нашу Сандрильену в Её персидском халатике, она была хороша и стыдлива, как Греза». Оказалось, что отцу Аси, когда он Ещё в 1913 году Ездил с поручением в Персию, хан подарил халат, который так и лежал на дне сундука Натальи Павловны, теперь Его перешили для Аси. Только зачем француженка это говорила, не знаю, и что-то в этой фразе мне не понравилось. Потом она сказала, что от Аси получилось письмо, и дала Его мне с обещанием вернуть. Это письмо лежит сейчас передо мной и мутит мне всю душу. Вот оно:
«Дорогие бабушка и мадам! Вы за меня как всегда беспокоитесь, а между тем мне очень хорошо! Олег мой чудный, и я живу как в волшебной сказке. Он мне сказал, что будь другие времена, он бы повёз меня в Италию, но я даже головой замотала: почему надо смотреть Италию, а не русские красоты? Вчера мы видели «Спаса-Нередицу» - собор 11 века. Какие на старинных фресках мистические и вдохновенные лица, в линиях Нередицы какое благородство! Потом мы по древней дамбе, обсаженной серебрЯными ивами, прошли в Георгиевский монастырь, который на берегу Ильменя. Я видела заветный Ильмень и Его тростники, откуда поЯвлялась царевна. Георгиевский монастырь теперь закрыт, но мы дали денег сторожу и осмотрели собор и колокольню, с которой чудесный вид. Старый рыбак говорит, что раньше в субботние вечера над Ильменем гудели звоны новгородских церквей, а иногда можно было слышать колокола из Старой Руссы. Как жаль, что они молчат теперь! Завтра Олег обещал повезти меня на лодке в Николу на Липне - это очень старая церковь на другом берегу Ильменя, у Его притока. А сегодня я каталась по Волхову на парусной шлюпке до самого Новгорода, и там мы обошли по старому валу башни Кемля. Гостиницы в Новгороде все препротивные, и мы поселились в рыбачьей деревушке около Нередицы. Покупаем у крестьян молоко, а кормимся картошкой и рыбой, которую они нам согласились приготовлять. Живём на сеновале - в избе нам не понравилось! Господи, как хорошо на этом сеновале - гораздо лучше, чем в самом роскошном палаццо на канале di grando! Сено душистое, мягкое, милое, положено почти доверху, а под самым потолком балка, на которую легко можно залезть и броситься опять в сено вниз головой;/ мы так и делаем, а иногда скатываемся по сену же до полу. А сколько у нас приключений в этой замечательной квартире! Вчера вот я проснулась среди ночи и в полной темноте чувствую, что я куда-то лечу или падаю. Я испугалась и кричу: «Олег!» - а он мне: «Не пугайтесь, кнЯгиня! Ваш верный мажордом [жо] перевозит вас на новую квартиру!» Оказывается, пошёл дождь и на меня стало капать, Олег держал сначала надо мной плащ, потом руки у него затекли, тогда он потЯнул за кончики простыню, чтобы перевезти меня в другой угол, тут я и проснулась. А сегодня ночь была очень холодная, я среди ночи села и говорю: «Я озябла!» - а Олег откликается откуда-то издали: «Ползи сюда, я нашёл уголок, где нет щелей, здесь будет теплее». Я крикнула: «Чиркни спичку!» А он мне: «Спичек на сеновале не зажигают! Ползи на северо-восток!» Я в темноте ничего не понимаю и кричу: «Я заблудилась!» А сама до того смеюсь, что со смеха умираю! Он мне опять: «Ползи, и уж достанется тебе от меня!» Приползла я наконец, а подушку забыла и уж потом мы в темноте ползали-ползали, пока не столкнулись лбами так, что набили себе шишки! Кроме того, с Олегом страшно весело гулять: он уходит часов на 6-7 подальше и берёт с собой хлеб и бутылку молока. Заблудиться с Олегом нельзя: он чудесно ориентируется, а Если я устану - я сажусь к нему на шею верхом и вцепляюсь моему коню в волосы. Один раз я чуть не упала, и Если бы у моего мужа была хоть маленькая лысинка, я бы сорвалась в лужу. Итак, вы видите, что беспокоиться за меня совсем не стоит. Целую вас обеих. Я никогда не думала, что замужем так весело!»
Француженка таЯла от этого письма, она говорила: «Chers enfants, ils sont tellement amoureux, tous les deux!» (Примечание – Милые детки, они так любят друг друга! (фр.)) Но меня в этом письме возмущают целые абзацы. Что такое эти шалости в сене? Ему скоро 30 лет, человек столько пережил - и вдруг всё забыто для игр аркадских пастушков! А она? Не стесняясь, описывает, как сидит на нём верхом и ползает по сеновалу раздетая... Что ж они, дети или котята? Он и без того худ, как скелет - в каком же виде он вернётся, Если будет гоняться по лесу с таким грузом на шее! Я думала, она оплакивает своё девичество, и ожидала найти в письме грусть, а она, оказывается, очень довольна! Я совсем разочаровалась в обоих и больше думать о них не хочу. Пусть хоть амурчиков с крылышками изображают! Мне всё равно! И над чем умиляется эта глупая француженка? Наталья Павловна, наверное, не дала бы другим такого компрометирующего письма. Надо скорей вернуть Его.
19 сентЯбря. Тоска. Мир кажется совсем пустым. Письмо вернула.
20 сентЯбря. Я сегодня совсем раздавлена морально. Вчера вечером я ложилась спать и, заплетая косу, задумалась. И вдруг поймала себя на мысли, что в этом барахтанье на сене вместе с любимым человеком Есть, наверное, очень большая прелесть, которую я с моей суровостью даже понять не могу, потому что всегда чужда смеха и шалостей. Я понЯла, что где-то в самой глубине души завидую Асе. Отсюда всё моё негодование. Только потому, что я завидую, я осуждаю там, где любовно улыбаются другие.
Я это Ясно понЯла!


Глава четвертая

До Томска Нина доехала без приключений. В Томске она села на пароход, который по Томи и Оби доставил Её до селения Калпашево. С этого места начались мытарства. Она знала теперь только то, что Ей надо добираться до мыса Могильного, а оттуда уже до посёлка Клюквенка. На Её настойчивые расспросы, далеко ли до мыса Могильного и как туда добраться, Ей указали на баржу, стоявшую на Якоре, и объЯснили, что через час придёт буксир и потянет эту баржу к мысу. Нина села на берегу. Вспомнив советы Олега, она снЯла шляпу и повЯзалась по бабьи - платочком, а на ноги надела русские сапоги, которыми Её снабдила Аннушка. Понемногу стали собираться пассажиры - простолюдины с корзинками и мешками, все грызли кедровые орехи, которые здесь очевидно играли роль семечек. Не менее чем через два часа поЯвился маленький буксир с командой из трёх матросов в засаленных гимнастерках:
- А ну, садись, которые Ежели на Чайну!
Нина вскочила было, но снова села.
- Гражданочка, ты, что ли, Могильный спрашивала? Что ж не садишься? - крикнула Ей приветливая круглолицая бабёнка.
ВыЯснЯлось, что Могильный мыс не на Оби, а на Её притоке Чайне. Всё оказалось гораздо дальше, чем предполагала сначала Нина.
Двинулись и Ехали по крайне мере часов пять. Была уже чёрная ночь, когда баржа подошла к мысу с печальным названием. Кроме Нины вышла всего одна только женщина. Предстояло вскарабкаться на крутой берег;/ под ногами была глина, в которой увЯзали ноги; облепленные сапоги Нины стали пудовыми. В довершение начал накрапывать дождь, а в темноте послышались какие-то странные охи и вздохи. Спутница объЯснила Нине, что они в самом центре коровьего стада, оставленного на берегу. В детстве и юношестве для Нины не было слова страшнее «корова»; впоследствии Ей пришлось познакомиться с более серьёзными опасностями, но всё-таки слово «корова» до сих пор сохраняло для неё грозный оттенок, напоминавший слово «гепеу». Сжав губы, она старалась не отставать от своей спутницы. Та несколько раз озиралась на Нину.
- Не здешняя, чай?
- Не здешняя.
- Откентелева же ты?
- Из Ленинграда.
- Чего ж так далеко заехала?
- У меня здесь в Клюквенке муж.
- Во как! Подневольный, значит? В этой Клюквенке все подневольные. Добром туда никто не поедет, в эту самую Клюквенку-то, не-ет!
- Это очень плохое место? - спросила Нина.
- А вот сама увидишь, родимая, сама увидишь. Чего хорошего-то! Вот и этот Могильный: он и зовётся-то так потому, что первые поселенцы все до одного тут повымерли. Года этак три тому назад привезли сюда ссыльных: тут тогда Ещё ничего не было - один бор шумел. Ну и полегли они здесь, сердечные! На косточках их нынешний посёлок вырос. Вон там могилки ихние. Мы туда и ходить боимся. Неотмоленные, неотпетые они там позарыты, ровно собаки брошены. Во как!
Наступило молчание.
- Детей-то у тебя сколько же? - спросила женщина, и Нина инстинктивно почувствовала, что ответить «детей у меня нет»/ значит разом отвратить нарастающую к себе симпатию.
- Двое, - ответила она, думая про сына и про Мику. - Два мальчика.
- Сколько ж годочков-то?
- Один школьник, а второй маленький.
- На кого же оставила?
- Соседка у меня добрая, обещалась приглядеть, да брат мужа остался, - склеивая кое-как различные периоды своей жизня, говорила Нина.
Женщина, казалось, удовлетворилась; потом опять начались нескончаемые распросы.
Вскарабкались, наконец. Замелькали тут и там огоньки несчастливого поселения. Решено было, что Нина пойдёт вместе с женщиной и переночует у неё. В избе встретили их приветливо, напоили чаем с шанежками. Нина заснула как убитая, на перине, постланной на полу, закрываясь овчиной.
За утренним чаем она собрала необходимые сведения: до посёлка Клюквенка 30 верст; идти тайгой по просёлку,/ одной не найти, да и опасно одной по тайге, но сегодня понедельник, а по понедельникам комендант, который живет в Могильном, как раз выезжает в Клюквенку, чтобы производить перекличку среди ссыльных. Она может Ехать с комендантом, Если он разрешит;/ кстати, хорошо бы Ей выпросить у него дорогой освобождение от работ на день-два для своего муженька, не то она Его почти не увидит: мужское население часто угоняют далеко в тайгу, и они не всегда возвращаются даже к ночи. В понедельник, однако, все должны быть на месте, потому - перекличка! Всё как будто выходило довольно «складно». Препятствие впереди выставлялось только одно: комендантская собака!
- Дюже злая псица у коменданта! Ни Единого человека не подпускает! Скачет по двору без цепи, а с Языка - пена! Волк матёрый, да и только! А кличка Ей - Демон! Пуще всего берегись, Лександровна, этого Демона! Нипочём заест, - таковы были напутствия.
Нина только усмехнулась: сколько уже было сделано, что останавливаться не приходилось, хоть и страшно, а надо идти!
Гостеприимные хозяева сунули Ей пакетик пельменей, чтобы задобрить опасного врага. Нина заспешила выходить, опасаясь, чтобы комендант не уехал прежде, чем она придёт. ОбъЯсняя Ей, какими дорожками пройти к жилищу коменданта, местные жители всякий раз, словно по уговору, понижая голос до таинственного шёпота, твердили о собаке, и это неприятно действовало на нервы.
Вот и резиденция - длинное деревянное здание, обнесённое частоколом, с погребом и конюшней; а вот и прославленный Цербер!
Злобный хриплый лай, ощетинившаЯся шерсть, глаза навыкате, высунутый Язык - всё соответствовало описаниям. У калитки не было ни дневального, ни звонка, ни хотя бы колотушки:/ установка коменданта сводилась, по-видимому, к тому, что проникнуть в Его резиденцию может только тот, кто не побоится упасть с перегрызенным горлом. Робкий да не вступит в великолепную резиденцию советского вельможи!
Нина перекрестилась и отворила калитку.
- Собачка, собачка милая! Ну, не сердись же, моя хорошая! Вот тебе, - и она швырнула подачку. Пельмени исчезли в горле собаки, и она тотчас же снова набросилась на Нину, успевшую за это время сделать всего лишь шаг по направлению к неприветливому жилью.
- Вот тебе Ещё! Кушай, моя хорошая! - лепетала она, дрожа.
Ася как-то раз уверяла, что собаки очень чутки к интонации, и теперь Нина старалась всячески подлизаться к собаке. Пельмени с загадочной быстротой снова исчезли в горле животного, и Нина успела сделать опять только шаг.
- Демончик, Демончик, Демаша, кушай, родной мой! - опять залепетала она. - «Ах ты, обжора! Голодом тебя, что ли, морят, чтобы ты была злей?» - одновременно проходило где-то позади Её сознания. Нет, она не Ася! Она положительно неспособна завЯзать контакт с подобной тварью и собаке это, по-видимому, совершенно Ясно. Она прошла только полпути от калитки до крыльца, а в пакете уже оставались две жалкие пельмени; во дворе же по-прежнему не было видно никого, даже к окнам никто не подходил, несмотря на то, что этот дикий лай, казалось, мог разбудить мёртвого.
«Ну кончено! Сейчас она на меня кинется и разорвёт в клочки»! - думала Нина, бросая пельменю и держа в руках самую последнюю.
В эту минуту на деревянной веранде показалась чья-то громоздкяя фигура.
- Возьмите вашу собаку! Сейчас же остановите собаку! - завопила Нина, дрожа, как осиновый лист. Но вышедший человек, заложив руки в карманы, равнодушно созерцал происходившее, по-видимому, не собираясь вмешиваться.
- Сейчас же телеграфирую в Кремль, что комендант травит собаками лиц, командированных к нему из Центра! – опять завопила Нина, окончательно теряя голову. «Что я говорю? Я, кажется, сошла с ума?» Она бросила последнюю пельменю и закрыла глаза.
Кто-то схватил собаку за ошейник.
- Проходите в дом, гражданочка, проходите быстрее.
В комнате Нина почти упала на стул.
- Что вы так кричите, гражданочка? Коли вы командированы, предъЯвите о том удостоверение, а зачем скандалить попусту? Мы вас и без скандала выслушаем.
Нина окинула взглядом невозмутимого вельможу, облачённого в форму гепеу. Вот он - «грЯдущий хам», генерал-губернатор нового режима, вышедший на арену общественной деЯтельности прежде, чем получил одну каплю - Если не воспитания, то хоть понятия о том, как принЯто себя держать людям, облечённым властью! И мгновенно она почувствовала своё превосходство над Его медленно и тупо варившей головой. К ней вернулись самообладание и находчивость.
- Кому же, скажите, предъЯвлю я удостоверение, когда во дворе никого, кроме собаки? Я держала бумагу наготове и со страху выронила... Как смеете вы так обращаться с публикой?
- Осмелюсь вам доложить, гражданочка, что мы знать не можем, какая, извиняюсь, персона вступает на наш двор... От этих ссыльных другой нам и защиты нет, окромя собаки. Они со своими жалобами мне ни сна, ни покоя не дадут. Вчера Ещё камнем стекло разбили ночью. Мне по моему званию никак без собаки не обойтись.
- А! Так вы Ею ссыльных травите! Если бы правительство пожелало отдать кого-нибудь на растерзание вашей собаке, то и оговорено было бы в приговоре! - воскликнула Нина, но тут же подумала: нельзя, однако, обострять отношения! Придётся переходить в дружеский тон.
И прибавила спокойнее:
- Оставим это. Поговорим.
Комендант сел, неуклюже расставив ноги.
- Изложите поживей ваше дельце, гражданочка. Мне уже седлают лошадь.
- Вам, товарищ, предлагают оказать мне содействие. Я заслуженная артистка РСФСР и прибыла сюда из Ленинграда дать несколько концертов в вашем районном центре. Должна признаться, что согласилась я на это только при условии, что мне разрешат повидаться с моим «фактическим» мужем, который находится в Клюквенке. В настоящий момент он на положении ссыльного, но дело это пересматривается, и он должен быть в ближайшее же время освобождён. Так вот, я прошу вас доставить меня в Клюквенку и отдать там распорЯжение освободить Его на несколько дней от работ. Для известной артистки, приехавшей издалека, вы, товарищ, я полагаю, сделаете соответствующее распорЯжение согласно предписанию из Центра.
- Извиняюсь, гражданочка! Я этого предписания не видел и не знаю, кто бы это в Ленинграде мог приказывать мне. Для знаменитой артистки я готов и постараться, Если захочу, но начальствует надо мной только районный центр – Калпашево то Есть. Коли бы вы мне от Ягоды самого бумагу мне привезли, оно бы Ещё куда ни шло. А других командиров я над собой не знаю. Вот оно как, гражданочка.
Нина почувствовала всю хрупкость своих позиций. Ни в каком случае не следовало дать почувствовать это Ему – спасение было только в самоуверенности.
Она положила на стол союзную книжку, в которой стояло: “Солистка Гос. Капеллы“ - Единственный документ из числа тех, которыми она располагала, могущий произвести хоть некоторое впечатление.
- Вы напрасно обижаетесь - это не «приказ». Вас просят оказать содействие два учреждения - ленинградская Госкапелла и Филармония. Если желаете проверить мои слова, свЯжитесь с ними по телефону и запросите по поводу меня.
Одновременно она подумала: «ЗавЯзаю всё глубже и глубже, да авось не станет проверять!»
На Её счастье, комендант сказал;
- Хлопотно будет, да и особой нужды не вижу. Ежели желаете в Клюквенку Ехать, пожалуй, поедем. Я пропуск вам дам. Ну, а насчёт освобождения от повинности - уж это вы, гражданочка, оставьте.
В эту минуту в соседней комнате чей-то звонкий женский голос запел:

В продолжении трёх лет
я ношу Его портрет.
Я ношу Его портрет,
может, зря, а может, нет!

«Боже мой, какая пошлость! - подумала, морщась, Нина. - Голос, однако, не так плох!» - и внезапно Ей пришла мысль:
- Кто это поёт? - спросила она и сделала вид, что прислушивается.
Комендант усмехнулся:
- Дочка!
- Прекрасный голос! Послушайте, товарищ комендант, у неё прекрасный голос! Уж я-то кое-что понимаю! Вы учите Её?
- Нет, гражданочка! Где учить-то? У нас здесь музыкальных школ не имеется.
- Жаль. А в Калпашеве?
- Не знаю, гражданочка, не справлялся.
Нина сказала небрежно:
- Когда я буду там выступать, я соберу сведения и нащупаю, каковы педагоги, чтобы указать вам наилучшего. А то пусть в Ленинград приезжает - я устрою в Консерваторию. Ну, да мы поговори об этом позднее, после того, как я Её прослушаю, чтобы определить, каковы способности.
- Ну, спасибо, гражданочка. Вот вы какая любезная дамочка оказались, а начали с крику. Я со своей стороны тоже готов вас уважить: пожалуй, и освобождение от работы подпишу. Вы со мной Ехать решаете или попозже?
- С вами.
- Да ведь я верхом, гражданочка.
- Я могу и верхом, Если дадите лошадь.
Комендант посмотрел на неё, выпучив глаза. Когда к крыльцу подвели лошадь, Нина невольно вспомнила красавицу Лакмэ и себя в амазонке... Дмитрий и Олег бросались, бывало, к ней, протягивая ладонь, на которую она ставила свою ножку, вскакивая на седло. Она взглЯнула на свои ноги в сапогах, облепленных глиной... Они так мало походили на ножку светской дамы, как неуклюжий комендант на изысканного гвардейца.
Поехали, и почти тотчас же по обе стороны дороги встала непроходимая тайга. Две угрюмые фигуры, украшенные значками гепеу, следовали за ними, оба вооруженные. «Что это? Охрана? Или «чиновники особых поручений» при губернаторе? - думала Нина. - Жуткие типики! Не хотела бы я встретиться с ними один на один».
Комендант, однако, и в самом деле оказался добродушным и даже несколько раз весьма галантно запрашивал Нину, не желательно ли Ей остановиться для какой-либо надобности. Раз он даже сделал попытку занять Её разговором:
- Видите вы эту дорогу, гражданочка? Она выводит на речку. Мне довелось раз Ехать берегом этой речки, с отрядом, по служебному заданию. Что же я увидел на этой, извиняюсь за выражение, звериной тропе? Стоит маленькая келийка, а в ней отшельник; завидел нас да бегом в чащу! Едем дальше - опять келийка, и не одна, а, почитай, целый скит. Спешил я в тот день, не до них было. Ну, а этак через недельку привёл отряд - переловлю, думаю. Неподходящее дело, чтобы у нас в Союзе неизвестно какие люди скрывались по лесам. Оцепил я большую площадь да стал сжимать кольцо, вот как на волков другой раз охотятся; собаки с нами были. Да только никого мы не поймали: уж предуведомили они, видать, друг друга. Полагаю я, гражданочка, что то были не монахи - нет! Те бы не оставили так легко насиженные келийки. Это были люди, которые знали, что их ожидает, коли попадутся! Люди с прошлым - ну там колчаковцы али чехи, али другие какие белогвардейцы. Да вот не пришлось выловить, а уж была бы мне за это благодарность в приказе, надо полагать, шпалу лишнюю получил бы. По усам текло, в рот не попало... Эх!
Нина воздержалась от выражения сочувствия.
Отвыкнув от верховой Езды, она очень устала и, когда после трёхчасового пути приехали, наконец, в Клюквенку, она Едва встала на ноги, чувствуя ломоту и боль в бёдрах.
Селение протЯнулось по обе стороны грязной немощёной дороги: убогие домики, напоминающие украинские мазанки, зелёная темнеющая полоса тайги, и над всем этим серое, уже вечернее небо, которое показалось печальным Нине.
Едва только она успела слезть с лошади, как Её окружила орава ребЯтишек, к которым подбегали всё новые и новые.
- А вы к кому? А вы откуда? А вы к нам зачем? Вы кто?
Видно было, что поЯвление незнакомого человека – событие редкое и весьма достопримечательное в этом селении отверженных. Дети были почти в лохмотьях, хотя между ними можно было заметить большой процент интеллигентных личиков. За детьми стали поЯвляться и взрослые, и скоро она была окружена плотным кольцом:
- Вы из Москвы? Скажите, вы - ленинградская? Ах, вы к высланному! Скажите, не знаете ли вы в Ленинграде Ширяевых? Скажите, а как там жизнь? Неужели продолжаются высылки? Что, отменили, наконец, карточки? Скажите, вы надолго? Нельзя ли будет через вас передать в прокуратуру просьбу о пересмотре дела? Ах, Если бы вы знали, как несправедливо поступили с нами!.. А с нами уж чего хуже! Но это потом! Она ведь измучилась! Да вы к кому?
И вдруг опять визг детей:
- Вот идут мужчины высланные! Их ведут на отметку, они сейчас из тайги! Бежимте, мы вам покажем, где комендатура! А мы вперёд побежим, мы первые скажем! Мы вперёд!
Бросив свои вещи на землю около лошади, Нина, прыгая через лужи, помчалась за детьми по деревенской улице, как бегала когда-то в горелки в имении отца.
Тесная прокуренная комната была уже вся до отказу набита людьми, собранными на перекличку, и, когда, повторяя фамилию Сергея Петровича, Нина протиснулась, наконец, к нему – они только схватили друг друга за руки, зная, что на них устремлены десятки глаз. Час по крайней мере пришлось им выстоять в этой давке, закидывая друг друга нетерпеливыми расспросами и сжимая один другому руки, а когда, наконец, покончили с отметкой, пришлось Ещё с час ожидать коменданта у выхода, так как выяснилось, что на рассвете партия опять уходит в тайгу. Комендант дал Сергею Петровичу освобождение на неделю. В посёлке уже зажигали огни, когда они пошли, наконец, в свою хату, через всю длину единственной улицы. Мазанка Сергея Петровича была самая крайняя, вся осевшая, кривобокая; вместо трубы на крыше был прилажен продырявленный чугунок, маленькие сенцы вели в Единственную комнатушку, окно покосилось, глинЯная печь занимала половину площади. Чтобы сварить ужин и вскипЯтить чайник, пришлось прежде пилить дрова, топить печь и идти к колодцу. Ужинать сели только в одиннадцать часов. Несмотря на то, что оба были страшно утомлены, проговорили почти до рассвета: Сергей Петрович, устроив Нину как можно удобнее на лежанке, сидел с ней рядом. Сначала говорила больше Нина, рассказывая во всех подробностях всё, что произошло без него в семье; особенно долго и подробно рассказывала она про Олега:/ сообщать по этому поводу что-либо в письмах было немыслимо, а между тем всем хотелось, чтобы Сергей Петрович имел самое точное представление о новом родственнике.
- Что же могу рассказать тебе я? - заговорил Сергей Петрович, когда пришла Его очередь. - Произвол и хамство удручающие! На работу гоняют в тайгу, но это меньшее из зол: ты ведь знаешь, как я люблю природу - это я с молоком всосал, перешло от предков, от старых дворянских усадеб. Если бы мне пришлось отрабатывать эти же часы в заводских цехах, я бы, кажется, не вынес! Природа оздоровляет, вливает силы. Я ведь Её люблю во всякое время года, даже в туман и в дождь. Вставать иногда приходится до зари, и я в таких случаях заранее радуюсь, что предстоит переход, во время которого можно будет наблюдать красоту утра в лесу. Ранней весной тайга была прекрасна; в июне замучила «мошка» - набивается в нос, в рот, в уши; всё тело от нее зудит немилосердно; намучились, пока не приспособились мазаться керосином. В тайге мы по большей части собираем смолу:/ пристраиваем к соснам особые дренажи, в которые собирается смола, а потом ходим и сливаем в бидоны, которые нам привешивают на грудь. На участках расходимся по двое, но оружия нам не дают: боятся, чтобы мы не сбежали! Если когда-нибудь нарвёмся на крупного зверя - победителями не выйдем! Нам велят стучать по алюминиевым бидонам, наивно уверяя, что медведь убежит от шума. Никогда этого не делаю - предпочитаю лесную тишину. Условия быта очень тяжелы: ты вот видела, сколько усилий нужно затратить в моём жилище, чтобы вскипЯтить немного воды, а возвращаемся ведь мы измученными. Наша жизнь напоминает жизнь негров на плантациях; нас, правда, не бьют, но обращение самое грубое, и денег не дают, только паёк, самый нищенский. Вот здесь против моего окна льнЯное поле, туда каждый день гоняют дёргать лен художницу, жену некоего лицеиста; он взят в концлагерь, а она выслана с тремя детьми, которые постоянно болеют. В тайгу Её по этому случаю не гоняют - милостивое исключение! - а вот гонять на лён считают возможным. Она не может выработать нормы и принуждена приводить на помощь двух старших девочек десЯти и восьми лет. Как тебе понравится такое зрелище? Лицеисты со времён Пушкина Ежегодно собирались отмечать свою дату - это стало свЯщенной традицией, на которую не посЯгал никто, но советская власть сочла контрреволюцией нелегальное собрание! Здесь был один лицеист, недавно Его перевели в Калпашево, это наш районный центр. Это дрЯнной и грязный городишко, но мы вздыхаем о нём, как Данте о Флоренции. Там телеграф, медицинская помощь, магазины; быть может, Есть возможность играть на скрипке в кино или преподавать скрипку, а ведь здесь я, в конце концов, разучусь и руки загрубеют. Говорят, комендант переводил туда некоторых ссыльных, Если из Калпашева приходило требование на работу по специальности. Но для того, чтобы устроить перевод, необходимо сначала попасть туда и договориться с каким-либо учреждением, чтобы прислало вызов, а как туда попасть?
Нина села.
- Сергей, это надо устроить теперь же, пока я здесь, и даже, знаешь ли, за эту неделю, пока ты свободен. Необходимо попытаться, иначе ты пропадешь: или заблудишься в тайге, или заболеешь, и уж во всяком случае разучишься играть. Зимой здесь будет ужасно! Не очень-то ваша ссылка отличается от лагеря, как посмотришь!
- Здесь Есть барак, где за колючей проволокой живут осуждённые на лагерь. Те, конечно, всё время под конвоем. Нас иногда прикомандировывают к ним, когда ходим за зону; иногда работаем отдельно, а бывают дни, когда вовсе не работаем. Большинство высланных здесь хуторяне, осуждённые за кулачество. Есть и интеллигенция. Я подружился с одним Евреем - интересный человек! Собой непривлекателен: неопрятный, бородатый, с крючковатым носом... но удивительно одухотворённый и умный. По образованию он философ, ученик Лосского, поклонник Канта. В последнее время работал педагогом. Что другого оставалось делать в советское время? Сюда попал за то, что на предательский вопрос одного десЯтиклассника: «Есть ли Бог?» - ответил: «Да, дети, Есть!» А было это при всём классе. Рассмотрели как религиозную пропаганду. В обычное время Яков Семёнович молчалив, но в беседе на задушевную тему Язык у него развязывается, и он начинает говорить гениальные вещи из области философии, метафизики и других высоких материй. Он не сионист и Еврейскую религию критикует безжалостно, скорее он - антропософ. Я иногда боюсь перебить Его вопросом, - так захватывающе интересны Его сентенции [тэ]. Я Его тебе продемонстрирую. Жаль Его: одинок, стар, заброшен, для себя ничего сделать не умеет; у него болят ноги, и на всех переходах он плетётся позади всех, через силу; слышала бы ты, какими словечками угощают Его конвойные! Я Ещё симпатизирую одному юноше: славное открытое лицо, совсем простой, но чувствуется одарённость - играет на баяне по слуху деревенские песни. И голос прекрасный. Зовут Его Родион Ильин. Взят, знаешь, за что? Отбывал он службу в царской армии, а когда вернулся, дом свой нашёл снесённым, а отец оказался в заточении. Они - хуторяне. Он возмутился и давай кричать: «Мерзавцы вы с вашими советами! При царе таких дел не водилось, чтобы нарочно разорять крестьян!» Кричал, кричал, ну и попал сюда. Ещё совсем юный - двадцать два года; приятно, что в нём хамства нет:/ невежественный, но не испорченный, и застенчивость Ещё сохранилась. Он у меня почти каждый вечер. По вечерам мы с ним часто концертируем в избе-читальне, которая здесь заменяет и клуб, и филармонию. Он имеет колоссальный успех, и должен тебе признаться, совершенно затмевает меня. Скрипка моя не выдерживает конкуренции с Его баяном. Знаешь, Нина, ведь я раз был пьян: с тоски, не удивляйся. Нашло с отчаЯния и распили втроём: Яков Семёнович, Родион и я. Шёл от Яши домой и не мог отыскать дорогу, вроде каленника из Майской ночи. Чуть не заночевал в канаве, это я то!
- Сергей, ты не вздумай опускаться!
- Не бойся, больше это не повторится. Есть черта, которой я не перейду. Ты, однако, устала, у тебя закрываются глаза.
На следующий день Нина увидела новых друзей своего мужа: все были званы на ужин. Нина поставила на стол привезённую с собой копчёную треску, напекла картошки и печенья из черёмуховой муки - местное лакомство. Это примитивное угощение вызвало самый искренний восторг у несчастных клюквенцев, пробавлявшихся обычно пшённой похлёбкой.
- Родион, пой! - командовал Сергей Петрович. - Он у меня с голоса все песни «Садко» выучил. Моментально перенимает всё, что я Ему намурлыкаю. Пой «Дубравушку» и «Дно синя моря». Вот, послушай, Нина, как у него получается.
Юноша взялся за баян.
- При Нине Александровне боЯзно, потому они певица ленинградская...
- Вздор! Моя Нина отлично понимает, что ты не учился. Валяй, а потом мы исполним вдвоём “Не искушай!“; я переложил это, Нина, для скрипки и баяна. Оригинальное сочетание, не правда ли?
- Голос хорош – прекрасный лирический тенор! – сказала Нина, выслушав песни “Садко“. – Но я хочу услышать Его теперь в Его собственном репертуаре: пусть споёт, что разучил сам.
- Вот мчится тройка удалая по Волге-матушке зимой, - залился ободрившийся баЯнист, и Нина заслушалась.
“Какой в самом деле талантливый! Немного бы поучиться и смог бы петь в опере“, - думала она, не спуская глаз с открытого симпатичного лица.
Играли на скрипке и на баяне, вместе и порознь; Нина пела одна и с мужчинами, и конца музыке не было.
- Ах, как рояля не хватает! – несколько раз говорил Сергей Петрович. – На рояле можно исполнить всё. Ты, Родион, этого Ещё не понимаешь. Господа или товарищи! Как вас назвать, не знаю! Поймите, Нина, пойми: нас могли загнать в сибирскую тайгу, но никто на свете не властен оподлить наш дух! Я топором работаю, и всё равно я тот же! Я пришёл сюда, и в этой избёнке на краю тайги звучит скрипка и баЯнист поёт Римского-Корсакова! И куда бы нас ни загнали, мы всюду за собой понесём зажжёные светочи. Не в этом ли высокая задача русской интеллигенции в тЯжёлые для нее годины? Не знаю, впрочем, для кого я произношу этот спич: Яков Семёнович задремал, а Родион не понЯл... Для дам только!
Художница сидела на стуле, обхватив обеими руками колени.
- Вчера, когда я опять до одурения дёргала лён, я опять обдумывала свою картину; вы знаете, Нина Александровна, я задумала пастель [тэ], которую назову “Русь советская и Русь праведная“! Будут два лика, составляющие как бы два аспекта одного лица: лицо Медузы и лицо русской девушки в боярском кокошнике – прекрасное лицо, в ореоле святости, с глазами мученицы. Конечно, до поры до времени картина эта останется стоять лицом к стене в моей мастерской, но когда-нибудь... когда-нибудь... вы меня понимаете? – она опасливо покосилась на Родиона. – Это будет моя месть за все наши разбитые жизни.
- Прекрасная идея, Лилия Викторовна! Только зачем месть? Месть не может быть творческим началом! Я против мести, и потом... не надо кокошника – это придаёт излишнюю тенденциозность [тэ, дэ], - сказал Сергей Петрович.
Родион дёргал Его за ватник:
- Сергей Петрович, а что такое “спич“ и что такое “медуза“? Потом забудете, коли сейчас не скажете. Давеча обещали рассказать, что такое “самум“, и забыли.
- Расскажу, подожди: вот когда начнутся зимние вечера с метелЯми и в тайгу перестанут гонять, времени у нас будет слишком много, - тогда наговоримся. А теперь – пой.
Родион тронул баян:

Есть одна хорошая песня у соловушки,
Песня панихидная по моей головушке!

- Товарищ жид, дорогой вы наш, не дремлите! Вы мочите усы в вине. Товарищ врангелевец, не вешайте голову. Эх, хорошая у вас жёнушка, видать сразу человека, не гнушается нами и песни любит, а обличьем что твоя русалка. Очи и вовсе русалочьи. И давно вы слюбились?
- Знакомы уже три года, да вот в загс не попасть никак. Придётся видно завтра коменданту кланЯться, чтоб отпустил в Калпашево меня с моей русалкой.
- Э, так мы здесь стало быть свадьбу празднуем?
Но Сергей Петрович, подняв руку, указал на Яшу, который вдруг зашевелился. Все притихли.
- Говорите, говорите, Яков Семёнович! – и Сергей Петрович подсел к Еврею. Нина с любопытством повернулась к молчаливому старику, который вдруг забормотал:
- Человечество определило себе слишком узкие границы! Надо быть слепым или безумным, чтобы одну из степеней развития принимать за всю полноту жизни! Мы должны выЯвить подлинный образ человека, отыскать новое выражение! Друзья мои, восхождению нет конца. Каждому из нас дан шаг гиганта, а мы пресмыкаемся в пыли.
Сергей Петрович незаметно тормошил руку Нины:
- Слышала? Поразительный полёт мысли? Слышала?
Но Родиону непонятное бормотание старика показалось скучным.
- Товарищ Яша! Да вы бы лучше поздравили Сергея Петровича и Нину Александровну: они у нас заневестились, в загс собираются...
Старик повернулся было к молодой паре, но, по-видимому, никак не мог отрешиться от своих мыслей и вновь перенестись на реальное, он опять пробормотал:
- Поручено каждому найти путь к лучшей сфере, но вздыхает вечные времена душа мужчины о нежной женственности.


Глава пятая

(ПамЯти Родиона Ильина)

На третий день пребывания Нины в Клюквенке комендант снова приехал туда. ВыЯснилось, что в Калпашево отправляется оказия: несколько заключённых и два-три прикомандированных к ним ссыльных; сопровождаемые конвоем под командой младшего коменданта/ должны были выйти туда на следующее утро. Среди них Родион, которого вызвало калпашевское гепеу: туда после годового ожидания пришёл ответ на Его жалобу, адресованную в Москву. После короткого разговора, улыбок и папирос Сафо, привезённых Ниной для Сергея Петровича и полностью перешедших к коменданту, Нине удалось уговорить последнего прикомандировать и Сергея Петровича к отправлявшемуся отряду/ с обещанием вернуться с ним же. За день, проведённый в Калпашеве, Нина рассчитывала подыскать подходящую работу и выхлопотать перевод.
- Я подумать боюсь оставить тебя здесь. В Калпашеве у тебя будет зарплата, медицинская помощь, телеграф... Это сравнить нельзя с твоей Клюквенкой, Её медведЯми, вьюгами и пшённой похлёбкой, - говорила она, собирая рюкзак.
- Нина, а ведь ты измучаешься по дороге, да Ещё в этих сапогах! Нас ведь погонят солдатским шагом.
- Кроме меня будут и другие женщины, и больной старик... Не бросят же нас в лесу! Дойдём как-нибудь. В загсе я буду в бабьем платке и высоких сапогах, но ты ведь не разлюбишь же меня за это?
- Ты у меня оказывается, героическая женщина, Нина! - ответил он, поднося к губам Её руку. - Я только теперь узнал тебя: я и не предполагал, что ты такая самоотверженная и верная!
Румянец вдруг залил Её лицо.
- Я не хочу, чтоб ты попал в когти медведя или разучился играть - вот и всё.
У здания комендатуры уже стояли заключённые, построеные в три рЯда; ссыльных выстроили позади. Младший комендант вышел несколько вперёд и зачитал выписку из приказа о правилах поведения в дороге. Оканчивалась она словами:
- Шаг вправо, шаг влево считаю побегом. Стреляю без предупреждения.
- Это что Ещё за угрозы? - возмущённо шепнула Нина.
- Положено по уставу: зачитывают перед каждым переходом. Твой Олег, наверное, помнит эту формулу наизусть, - ответил Сергей Петрович.
- У этого коменданта злое и какое-то раскосое лицо, - шепнула опять Нина, - «мой» хоть и хам, а
добродушный.
Как только вышли за зону, она подошла к человеку с раскосым лицом и, предлагая Ему закурить,
сказала:
- Товарищ комендант, разрешите мне идти в строю под руку с мужем?
Он кивнул, запуская пальцы в Её папиросы.
Переход продолжался двое суток, так как шли медленней обыкновенного: мужчины, равняясь по слабым, нарочно замедляли шаг, несмотря на понукание конвоя. Пришлось пройти 60 вёрст лесами до самой Оби, и уже там, в виду Калпашева, переправиться на другую сторону паромом.
На пристани в Калпашеве комендант опять зачитал приказ, согласно которому ссыльные отпускались из отряда для выполнения своих частных дел с обЯзательством быть иа пристани к семи часам вечера.
- Неявка в указанное время будет рассматриваться как побег, со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Получив свободу, Нина и Сергей Петрович поднЯлись на высокий красноватый берег по сорока размытым глинЯным ступеням, и здесь перед ними открылись пустые, заросшие травой улицы и низкие деревянные лачуги глухого городка.
- Вот моя Флоренция! - печально сказал Сергей Петрович, созерцая этот вид.
С загсом дело устроилось сравнительно быстро; расставшись с фамилией, которая принесла Ей столько горя, Нина вздохнула:
- Ну, теперь я хоть не «сиятельство»! И то слава Богу!
- Хрен редьки не слаще! - ответил на это Сергей Петрович и прибавил, беря Её под руку: - А теперь ты у меня попалась! Я потребую с тебя сына; отсрочки не дам: довольно уже мы потеряли времени.
- Что ты, Серёжа! Сейчас не до этого! Слишком неустойчивое положение! Если б я только знала...
- Ты бы не записалась? Мы с тобой поменялись ролями! По-видимому, ты давно колыбельных не пела. Я сыграю тебе моцартовскую, когда мы вернёмся. Уж пожертвуй мне одну зиму. Может быть, Ася составит тебе компанию.
К ним подошла девочка, предлагая осенние цветы.
- Вот, получай свадебный букет, а будет всё-таки по-моему!
- Но ты забываешь, Серёжа, что я должна работать и что без моего пения...
- Кажется, мы начинаем ссориться, Едва выйдя из загса. Может быть, вернуться и развестись? - и оба
засмеялись.
С музыкальной школой не посчастливилось: сколько ни запрашивали и в райисполкоме, и на почте, никто не мог дать никаких сведений. Оба уже отчаЯлись, когда вдруг увидели человека с виолончелью на другой стороне улицы; бросились догонять. Вилончелист оказался тоже ссыльным, скитавшимся без работы; он играл иногда в Единственном кино под аккомпанемент плохонького пианино. Музыкальной школы, по Его словам, в городе вовсе не было; тем не менее, он очень обрадовался неожиданной встрече, поЯвление скрипача дало бы возможность составить трио. На всякий случай обменялись адресами, но уже Ясно было, что план с переводом на работу в Калпашево рушится, тем более что в общеобразовательной школе они узнали о существовании циркуляра не вербовать в школьные преподаватели репрессированных лиц. Всё это огорчило обоих.
Когда в семь часов вечера собирались на пристани, Родион подошёл к Сергею Петровичу:
- Устроили перевод в Калпашево?
Тот отрицательно покачал головой.
- Сергей Петрович, видать, дурной я человек, чтобы за вас огорчиться, а я радёхонек: без вас мне тоска смертная в Клюквенке, сопьюсь запросто.
- Глупый мальчик! Это так понятно! Меня с перспективой зимовать в Клюквенке мирит только возможность заняться твоим развитием. А спиться я тебе не дам.
- Сергей Петрович! Я такого человека, как вы, отродясь не видывал! И во сне не мерещилось, что бывают такие. Не знаете вы, что они для меня значат, Нина Александровна!
- Не говори «они». Называй имя и отчество, - прикрикнул Сергей Петрович.
Но юноше хотелось выговорить свою мысль, и он пропустил мимо ушей поправку.
- Мне бы должно благословить ссылку за встречу с вами, да я бы, может, и благословил, только вот мать у меня на старости лет одна по чужим избам, бедная, шатается. Ну, и заропщешь другой раз.
Сергей Петрович пожал Ему руку.
- Что сказали тебе об отце?
- Сказали: заточён без права переписки; коли помрёт – известим.. А обвинён, мол, и ты, и тятька твой правильно: кулаки вы, и поблажки вам никакой не будет. А какие же мы кулаки, когда к наёмной помощи в жисть не прибегали? Ну, да я не унываю, Сергей Петрович: везде Есть хорошие люди. Удалось вам записаться с Ниной Александровной? - и открытое лицо просияло улыбкой.
Ночевали третий раз под открытым небом, на пристани по ту сторону Оби. С реки дул ледЯной ветер; посреди ночи Нина, дрожа от холода, постучалась в хижину паромщика, умоляя впустить Её отогреться. И несколько часов провела на печке в обществе детей и телёнка, который, не тратя даром времени, пережёвывал в темноте уроненную Ею косыночку; нашлись одни объедки, когда Нина, уходя на пристань, хватилась косынки. На заре построились для перехода. День выдался Ясный, солнечный; туман расходился золотистой дымкой. Шли бодрым шагом, чтобы согреться. Родион всё время запевал то одну, то другу песню; никто, однако, Ему не подтягивал. На одном из поворотов дороги, оглядывая лес, который весь золотился в преломлявшихся сквозь прозрачный туман утренних косых лучах, Нина воскликнула:
- Ах, как красива эта огненная кисть рЯбины! - и указала на молодое деревце несколько поодаль от дороги. В одну минуту Родион выбежал из строя, подскочил к рЯбине и схватил ветку. Грянул выстрел, и схваченная ветка откачнулась обратно... Крик ужаса вырвался у людей, и вся партия разом остановилась, - юноша, как сноп, повалился на землю. Нина, вся похолодев, закрыла лицо руками. Сергей Петрович и Ещё один мужчина бросились к упавшему, забывая опасность.
- Назад! - рявкнул комендант. - На прицел! - крикнул он конвою. Четыре револьверных дула тотчас устремились на двух мужчин. Сергей Петрович даже не обернулся.
- Жив? Отвечай! Жив? Что с тобой? Где рана? - повторял он и дрожащими руками начал расстёгивать на упавшем ватник.
Второй мужчина, стоя под дулом, сказал:
- Товарищ комендант, я - врач: разрешите мне исполнить мою обязанность, - и, хотя револьверные дула остались в прежнем положении, припал ухом к груди юноши, держа Его неподвижную руку в своей. Все замерли.
- Кончено, - сказал он и встал с колен. Наступила тишина. Мужчины поснимали шапки.
Сергей Петрович тоже поднялся и с бешенством крикнул коменданту:
- Вы не имели права стрелять! Мы все видели, что это не побег!
- Молчать! - крикнул злобный голос. - Сомкнуть строй! Стреляю в каждого, кто не будет повиноваться!
Нина бросилась к мужу:
- Серёжа, молчи! Ты – безумец! Разве ты не видишь: это звери, не люди! Они убьют и тебя... Молчи! – шептала она, вся дрожа, и втащила Его в рЯды. Кто-то поднЯл и протЯнул уроненную им шапку, Нина нахлобучила Её Ему на голову.
- Шагом марш! – крикнул комендант.
- А как же он?.. Вы Его бросите... – срываясь, пролепетал один женский голос.
- Вперёд! – пролаЯла повторная команда. Люди двинулись в полном молчании с угрюмыми лицами; конвойные Ещё держали револьверы наготове. Комендант пошёл сбоку, оглядывая строй.
“Он чем-то напоминает голодного озлобленного волка!“ – только успела подумать Нина, как “волк“ обратился к ней:
- Гражданка, вы эти сантименты оставьте! Извольте-ка выйти из строя!
- Я сопровождаю партию с разрешения старшего коменданта, - отважилась она выговорить, бледнея.
- Знаю, что с разрешения. По дороге вам идти не запрещено, а из строя извольте выйти.
Нина и Сергей Петрович молча взглЯнули друг на друга; он пожал и выпустил Её руку. Лица стали как будто Ещё сумрачней; за весь переход никто не сказал ни слова, только шаги звучали по лесу.
Комендант сделал остановку в Могильном и ходил к своему начальнику, очевидно, с докладом о происшедшем. Вернувшись, он отдал приказ ночевать в Могильном и увёл отряд в здание комендатуры. Нина, не зная, куда деваться, прошла в тот дом, где ночевала по прибытии. Усталая и потрЯсённая, она не скоро заснула и с трудом поднЯлась, когда встававшая к корове хозяйка разбудила Её на рассвете. Кутаясь на ходу в ватник, она побежала к комендатуре и в сырой мгле утра увидела отряд выходящим из ворот.
Она не посмела вмешаться в рЯды и пошла сзади; сапоги натёрли Ей ноги, и она с тоской думала о предстоящем дне пути. Только в полдень, во время остановки, когда она подошла ближе к партии, она обнаружила, что Сергея Петровича, а также молодого доктора не было среди других. Страшно испуганная и растерЯнная, она хотела повернуть назад, но побоялась быть застигнутой сумерками в тайге и, следуя за отрядом, всё-таки дошла до Клюквенки. Когда она переступила порог своей мазанки и опустилась на деревянную скамью, Ею овладело отчаЯние.
- Господи, что же это? Что я теперь должна делать? Его, наверное, перебросят в концентрационный лагерь... я Его не увижу больше!
Клюквенка показалась Ей теперь насиженным мирным местом... Как хорошо было Ещё несколько дней назад, когда они пели и играли вот в этой самой комнатушке, и вот что теперь!.. Она озябла и проголодалась, волей-неволей пришлось растапливать печь, варить картофель и кипЯтить воду. Поужинав в полном одиночестве, она устроила себе постель на лежанке и накрылась всем, что было тёплого, трЯсясь в нервном ознобе. Страшно будет провести одной ночь: Её хата на краю, за ней пустое поле, а за полем тайга, которая глухо шумит. Вокруг – ни души. Пошёл дождь, но она не могла заснуть даже под этот равномерный, убаюкивающий звук. То Ей чудились шаги за дверьми, и она, замирая, прислушивалась, не зная сама, чего ждёт и чего боится, то чудился вой волков. Детский суеверный страх всё больше овладевал Ею: наводили ужас тёмные углы пустой хаты – они, казалось, жили угрюмой, таинственной жизнью, казалось там, в глубине, в паутине, роились и прятались все призраки, которыми пугали Её в детстве – буки, ведьмы, кикиморы... Скоро над ней начала протекать крыша; сначала падали отдельные редкие капли, потом забарабанило частой дробью; она не шевелилась – страшно было выйти за освещённый круг. Однако течь скоро стала настолько сильной, что волей-неволей пришлось вылезти, чтобы сохранить сухими тёплые вещи, которыми она была накрыта. Когда она встала и осветила дальние углы, то увидела, что течью захвачен Ещё один угол и могут промокнуть ноты и скрипка. Сердце Её больно сжалось при взгляде на скрипку:
“Я сыграю тебе Моцарта!“ – вспомнилось Ей. Пришлось переносить все вещи в Единственный сухой угол. Весь остаток ночи она просидела, поджав ноги, на скамье, слушая дробь дождя и шелест тараканов, к величайшему Её ужасу перебравшихся из мокрых углов поближе к ней. Ноги Её скоро совсем онемели, но она боялась опустить их на пол и не решалась переменить положение, окружённая чёрной армией.
О, Господи! Долго ли Ещё будет тЯнуться эта ночь? Она, кажется, никогда не кончится! Надо отговорить Асю от брака с Олегом: он не сегодня-завтра попадёт в такую же ссылку, Ася же так молода и такая Ещё дурочка! Она, конечно, тотчас же нарвётся на беременность, а потом окажется с ребёнком в таком же медвежьем углу. Завтра же пошлю телеграмму – это моя прЯмая обязанность теперь, когда я познакомилась с жизнью ссыльного.
Забрезжило, наконец. Она решилась встать и взЯлась за топор, чтобы подогреть себе воду в чугунке. Топор не слушался непривычных рук, дело не ладилось, слёзы досады наворачивались на глаза.
Дверь отворилась, на пороге показалась баба в ватнике и в сапогах и остановилась у притолоки, подперев красную щёку рукой.
- Что вам? - спросила Нина.
- Ничаво, ничаво, родимая. ПоглЯдеть на тебя пришла. Уж не прогневайся.
Нина подивилась и занЯлась снова дровами и чугуном. Когда она снова взглЯнула на дверь, баб было уже двое, и обе глЯдели на неё, подперев щёки руками. Нина налила себе чай, поставила чашку на подоконник и села, досадуя на непрошенных посетительниц и стараясь уЯснить, в чём кроется неожиданный интерес к Её особе. Внезапно Её озарила догадка: слух, что она только что зарегистрировалась с ссыльным, к которому приехала, очевидно, уже докатился; в представлении этих баб она была молодой девушкой, у которой сорвалась брачная ночь! Вот именно это и возбуждало их любопытство. Она повернулась: баб было уже три, и все перешёптывались, кивая на неё. Нервы Нины не выдержали: она ударила рукой по подоконнику и вскочила:
- Да что же это здесь, театр, что ли? Уйдите! Мне никого не надо. Я хочу быть одна! - и захлопнула за ними дверь.
«Ну! Что делать? Идти в Могильное к коменданту? Остаётся только это или я не узнаю ничего! Опять эти 30 вёрст, опять собака... Ну да уж ничего не поделаешь!
Она повЯзала платок, влезла ногами в сырые сапоги и вышла на холодный туман. «Хороша же я сейчас вся заплаканная в зипуне, в сапогах», - думала она, и не подозревая, что скорбь, разлитая по выразительному лицу, делала Его лучше, чем она знала Его в зеркале в обычные дни. Теперь при свете дня, вновь пересматривая своё решение отговорить от замужества Асю, Нина пришла к тому, что рассуждала неправильно. Подобной телеграммой она только бы непоправимо скомпрометировала Олега и может быть навсегда поссорилась с ним, а цели своей по всей вероятности не достигла. «Когда мы влюблены, мы все делаем глупости и я сделала величайшую, приехав сюда. А впрочем, глупость эта, может быть, самое большое и лучшее, что мне довелось сделать!»
Приближаясь после пЯтичасового пути к логовищу коменданта, она купила дешёвого студня. Повторилась прежняя, уже знакомая Ей история, с тою только разницей, что после третьей подачки собака уже не скалила зубы, угрожая наброситься, а стояла, выжидая следующего куска и глядя на Нину умными глазами. Нина протЯнула Ещё кусок, и собака, вильнув хвостом, взЯла Его из Её рук.
- Демон, Демончик, хороший Демаша! - завела уже привычную песню Нина и, всё Ещё робея,
направилась к крыльцу, а Демон побежал рядом. Встречаясь с умным и внимательным взглядом животного, Нина невольно сравнила этот взгляд и своеобразное благородство собачьей морды/ с лицом хозяина дома: сравнение было не в пользу человека, настолько грубо были высечены черты коменданта и настолько тупость этого лица вызывала впечатление примитивности и чего-то скотского, впрочем, не злого.
- Здравствуйте, товарищ комендант! - стараясь говорить как можно приветливее, сказала Нина, собирая всю свою волю на предстоящий тЯжёлый разговор. - Вот решила заглЯнуть к вам, чтобы прослушать вашу дочку, а также выЯснить одно недоразумение. Вы позволите мне войти?
Рука, похожая на медвежью лапу, неуклюже протЯнулась к ней:
- Просим, просим, товарищ артистка!.. Садитесь. Не желаете ли пивца холодного? Дочка уж мне житья не даёт: когда же твоя знаменитая певица меня послушает?
Нина поспешила мило улыбнуться:
- Это очень понятно, товарищ комендант. Я с большим удовольствием займусь с ней; я сегодня не тороплюсь. Но прежде я хотела бы переговорить с вами по поводу вчерашнего инцидента. Ваш помощник, очевидно, уже представил вам рапорт?
Тупое лицо как будто слегка насторожилось.
- Вы это о чём, гражданочка?
Он до сих пор Ещё не потрудился узнать имя и отчество Нины.
- Ваш помощник стрелял в ссыльного. Я шла с этой партией согласно вашему разрешению и была невольной свидетельницей.
Спазма сжала горло Нины. Комендант наблюдал Её немного пристальнее, чем раньше.
- Так, так, гражданочка, точно. Что ж дальше? Подчинённый мой действовал согласно инструкции. Над нами ведь тоже начальствуют, доложу я вам. Когда ссыльные находятся в пути, большого числа конвойных мы предоставить не можем, и существуют особые правила поведения, о которых мы предупреждаем конвоируемых. Эти правила были зачитаны. По всей вероятности, и вы их слышали. Никакого упущения по службе не было, могу вас уверить! Нам с вами говорить-то об этом не для чего. Ну, разумеется, вы человек непривычный: вам оно... страшновато показалось. Забудьте думать, гражданочка; забудьте - вот и вся недолга! Мой вам совет: от ссыльных лучше держитесь подальше; особенно от пЯтьдесят восьмых - неспокойный народ! Должен я вам сказать: с уголовниками куда легче, свои ребята! А эти пЯтьдесят восьмые нас, советских людей, презирают и всё в лес смотрят.
Глухое, больное возмущение, накипавшее в Нине, комком давило Ей в грудь и сжимало виски до дурноты. «Упущения по службе не было! - со злостью подумала она. - Ему всё равно, что погиб талантливый, милый, жизнерадостный юноша! Важно, что соблюдены все правила, при которых разрешается безнаказанно стрелять в человека. А мой Сергей с этой смертью будет Ещё более одинок!»
Она сделала усилие, чтобы овладеть собой, и сказала спокойно:
- Я не собираюсь обвинять вашего помощника в нарушении правил: это меня не касается. Я хотела узнать, за что вы задержали двух других из этого отряда? Один из них мой муж, ради корого я так далеко приехала. Могу вас уверить, что ровно ни в чём не провинился. Я здесь могу пробыть считанные дни, поэтому решаюсь обратиться к вам с просьбой освободить Его как можно скорей.
И опять Ей перехватило голос.
- Подождите, подождите, гражданочка, дайте я справлюсь в рапорте, я не упомнил фамилии. Минуточку.
Он вышел из комнаты и вернулся с листом бумаги и с очками на носу, придававшими Ему несколько комический вид.
«Свинья в Ермолке», - подумала Нина.
- Как фамилия вашего супруга, гражданочка?
- Бологовский, Сергей Петрович.
- Так, так; совершенно верно; Бологовский под арестом: «Пытался возмутить против конвоя...», видите ли, какая штука! Это вам не фунт изюма, гражданочка! Вы извините, я попросту. Есть у нас в гепеу новые учёные кадры; те выражаются и действуют, так сказать, по всем правилам полицейской науки, а я на переподготовке Ещё не был и привык этак попросту, по-солдатски. Зато уж вы мне неудачное словцо в строку не ставьте.
Его, по-видимому, смутило выражение «фунт изюма». Нина усмехнулась.
- Это ничего, что попросту. Я тоже с вами буду говорить попросту. Товарищ комендант, вы информированы неправильво! Снимите показание с меня, допросите всех шедших в партии и вам станет Ясно!
- Я не собирался заваривать дела и чинить допрос по всей форме, гражданочка; домашним образом думал справиться. Тут, чего доброго, нагореть может, Ежели пойдёт по законной линии. Число конвойных я, видите ли, выделил недостаточное и в Калпашеве людей отпускал только по моей мягкости: одолевали меня с просьбами: кому к доктору, кому просьбу подать, кому устроить вызов по специальности... Ну, и соглашался; вот и вас прикомандировал, а по всей строгости оно бы не следовало, да где уж, думаю, одной по тайге шататься... Ну, а начальство может косо на это поглЯдеть: мирволит, скажет!
Невольно шире открылись глаза Нины: так этот держиморда опасался обвинений не в самоуправстве или жестокости, а напротив, в мягкосердечии и гуманности! Хороши же были типики, сидящие над ним, уже кончившие школу палачей! Но так или иначе, а огласки этот великолепный администратор не желал! Нина тотчас это учла и очень дипломатично сказала:
- Могу вам обещать, что Если мне случится говорить о происшедшем в Томске, я приложу все усилия, чтобы не повредить вам.
- А с кем вы там говорить намерены?
- Я знакома кое с кем в Томске, - храбро солгала Нина. - Я отнюдь не желаю бегать по учреждениям, но придётся, по-видимому, выручать мужа, Если вы не пожелаете Его выпускать.
- А вы меня, гражданочка, уж не припугнуть ли желаете? Из этого, доложу я вам, ничего не выйдет: я в партии с семнадцатого года, старый чекист, и заслуги мои всем хорошо известны; партийных взысканий не имел, стою твёрдо - не подкопаетесь.
- Припугивать вас я не собираюсь, но Если вы не хотите дать делу законный ход, тогда прикажите выпустить задержанных, а что значит «кончить домашним образом» я не понимаю! Ведь вы должны же будете отчитываться перед Томском в гибели ссыльного и в аресте двух других?
- Никак нет, гражданочка! Ссыльных у нас тысЯчи, и они вверены мне бесконтрольно. У нас в тайге и на дорогах задаром, без следа, пропадают люди самые полноправные, а не то, что высланные! Конечно, когда идёт судебный процесс, за каждого из подсудимых тюремный персонал отвечает своею головой, но у меня здесь или осуждённые, или административно-высланные. Таких тысЯчи в каждом из здешних районов. Где тут отчитываться в каждом? Погиб и погиб - довольно, что знаю я.
Нина вся дрожала от негодования, а тот продолжал:
- Для знаменитой артистки я всегда готов стараться! Засадил я тех двоих за нарушение дорожной дисциплины; вот завтра выберу времечко и допрошу. Тогда сам увижу, что мне с ними делать. На моём участке я могу распорЯжаться, как сам нахожу нужным - запомните, гражданочка! Хоть повесить, Ежели заблагорассудится; но я, имейте в виду, не суров.
Нина поднЯлась и взЯла рукой забрызганную грязью юбку как взЯла бы шлейф, спускаясь с эстрады. Ватник и платок были незаметны на ней.
- Я вас понЯла, товарищ комендант, благоволите теперь провести меня к вашей дочери.
Два часа она просидела с кривляющейся, намазанной, завитой девицей, пробуя Её голос, исправляя постановку, прививая навыки. И когда, наконец, вышла - чувствовала головокружение от усталости и нервного напрЯжения, а надо было до сумерек пройти опять тридцать верст. Великолепный хам не догадался предложить Ей хоть какой-нибудь вид транспорта. Утешая себя, что эта дорога сравнительно людная, благодаря постоянному сообщению между Могильным и Клюквенкой, и что вследствие этого встреча со зверем или с бродягой маловероятна, она вышла из посёлка и потащилась по грязи в злосчастную Клюквенку.
«Бедный Сергей! Как я боюсь, чтобы он не повредил себе на допросе: он слишком горяч! Я могу здесь пробыть Ещё неделю... Если комендант не выпустит Его теперь же, и я уеду не зная Его судьбы, что я скажу Наталье Павловне? Злой рок преследует меня и в новом замужестве!»
Она шла уже часа три, время от времени присаживаясь на камень и съедая кусок хлеба, которым запаслась, чтобы не ослабеть в дороге. Затянутый холодной осенней дымкой лес хмуро молчал. Она шла, не глядя по сторонам и стараясь не думать, что идёт одна через тайгу. Натёртые ноги мучительно ныли. Вдруг на одном повороте она увидела неподвижную мужскую фигуру, стоявшую впереди на дороге.
«Кто это? Уж не бродяга ли - беглый уголовник?”
Со времени травмы, пережитой Ею в Черёмухах десЯть лет назад, она панически боялась чужих мужчин, каждая незнакомая мужская фигура, встреченная в уединённом месте, внушала Ей опасения. Этот постоянный страх портил Ей все прогулки. Теперь при одном взгляде на стоявшего впереди человека/ сердце у нее заколотилось сто раз в минуту.
«Почему он стоит? Никто не услышит, Если я закричу. Надо было дождаться в Могильном, пока не выпустят Серёжу. Бежать в чащу? Но я запутаюсь, а дело к вечеру, там звери...»
Она увидела, что прохожий решительно направился к ней. В эту минуту взгляд Её остановился на большой палке, валявшейся на дороге, и она быстро схватила Её.
«Один на один я, может быть, с ним справлюсь».
Человек подходил всё ближе и ближе, и вдруг она узнала этого неуклюжего бородача: «Кажется, это философ Яша! Слава Богу! Но что он здесь делает?»
- Нина Александровна! - сказал старый Еврей, подходя неуверенной, шаркающей трусливой походкой, - ну, как это вы ушли одна? Ну, сказали бы мне. Я, правда, стар и плохой защитник, но таки лучше, чем никто! Не бросайте палку, через час будет темно, почём знать? Идёмте.
Они пошли рядом, причём этот скромнейший человек не решился предложить Нине руку, как будто не был уверен, что русская дворянка примет Её. Выслушав про Сергея Петровича, Яша сказал:
- Немножко утешу вас, Нина Александровна! В вашей мазанке сейчас чинят крышу. Несколько женщин из здешних крестьянок подняли гвалт, что у вас заболочена вся хата; у одной из них муж плотник; она потащила Его чинить, потом подговорили Ещё одного и обещали, что всё будет готово к вечеру.
И, взглЯнув Ещё раз на расстроенное лицо своей спутницы, спросил:
- Нина Александровна, вы верующая?
- Я понимаю ход ваших мыслей, Яков Семёнович. Отвечу вам правду: нет, давно нет! Всенощное (шн) бдение в институте, Причащение с другими девочками – всё это поэтическое воспоминание, и только! Христос, который учил человечество милосердию или бессилен и, стало быть, не Бог, или не милосерд вовсе!
- Не произносите, даже шутя, таких слов, Нина Александровна. Душа ваша открыта навстречу всему прекрасному, почему же в религии вы так поверхностны и рассуждаете по-обывательски плоско. Если бы наградой за веру и праведную жизнь служило процветание здесь, на земле, в земных формах – все вокруг были бы верующие, но грош цена была бы этой вере! Из века в век заботливо выращивают наш дух светлые Учителя, и на этом долгом пути скорби/ служат нам искуплением и очищением. Есть люди, которые благославляют их, - они начинают интуитивно постигать неисповедимость Божественных путей. Вы, Нина Александровна, может быть, и сами с любовью и умилением оглянетесь когда-нибудь на нынешний день и этот крестный путь в Могильное, который дал вам выЯвить на деле вашу любовь и верность. Цените ниспосланные вам минуты, которые глубоко и неразрывно, нитЯми родства потустороннего, связывают вас с любимым человеком.
- Яков Семёнович, вы теософ?
- Нет, Нина Александровна. Не знаю, кто я. Вернее будет сказать – христианин или антропософ. А разве в названии дело? Родился в иудействе, я сын виленского раввина. Я мальчиком был, когда мне в руки случайно попало Евангелие, и, когда я стал вчитываться в строчку за строчкой, вырос из них передо мной образ Христа и завладел навсегда моими мыслями. Я понЯл роковую ошибку моего несчастного народа, я понЯл, насколько христианство человечнее, светлее и шире нашего узкого иудейства, - я многое понЯл тогда. Помню, что делалось со мной, когда, спрятавшись за шкафом, в углу моей бедной комнаты, я читал: «Сия Есть кровь Моя Нового Завета, Еже за вы проливаемая...» Наступила Страстная; занятия в гимназии были прерваны, и вот потихоньку, как вор, побежал я, Еврей, в христианскую церковь, не в нашу гимназическую, нет - разве я бы посмел туда Явиться? - в монастырское подворье на окраине. Шла литургия, и, когда я робко переступил порог храма, я услышал голос из алтаря: «Пийте от нея вси сия Есть Кровь Моя», - те как раз слова, которые переворачивали моё сознание. Я слушал, слушал, и знаете ли, что я сделал? Я подошёл с другими к Чаше, движимый самым горячим желанием. Я несколько раз делал так, не зная сначала, что это недопустимо. Много было после пережито тЯжёлого: и страшный протест окружавшей меня среды узкого провинциального Еврейства, и косность ваших свЯщенников, и порочность вашего христианского мира – всё это обрушилось на меня Ещё в ранней юности и Едва не затушило отблески дальних сияний, которые нашли место в моей душе. Но дивный Образ, раскрывшийся однажды моему воображению, укреплял мой дух. Крестился я много позднее, уже когда окончил университет. Крещение давало мне права гражданства наравне с русскими, а я не хотел ни перед своей совестью, ни перед людьми, чтобы вера моя перепутывалась с вопросами материальных благ, и, лишь когда окончание университета дало мне право и жить и работать в Петербурге, я принЯл Крещение. Здесь выплыли новые трудности: свЯщенники, к которым я обращался, после бесед со мной отказывались меня крестить, находя, что я, выйдя из иудейства, заблудился в безднах теософии и по существу моих воззрений не христианин. Среди них были очень образованные, и они соглашались, что в русской интеллигенции Есть множество лиц, отстоящих по своим воззрениям/ Ещё далее меня от Православия в самой Его сути, но крестить заново обращённого с такими воззрениями, тем не менее, отказывались. И всё-таки, великая Церковь ваша, обладая таким сокровищем, как Евхаристия, не может быть полностью во власти заблуждения, как бы ни были погрешны отдельные представители. Один из свЯщенников обратился за разрешением вопроса к Епископу, и тот меня понЯл! Больше того; моё самовольное Причащение он рассмотрел как особое призвание. Он согласился меня крестить и сказал при этом: «Храните символ Веры и не порывайте с Причащением, тогда, исполняя по мере сил заповеди Господни, вы пребудете в Церкви. На исповеди кайтесь в том, что вам укажет совесть, но не вступайте в богословские прения». Всю жизнь я с благодарностью вспоминаю этого человека. Я, близорукий, страшился упрёка в материальной заинтересованности при переходе в Православие и даже помыслить тогда не мог, что моя вера повлечёт за собой, напротив, гонение и исповедничество, а Христос в Своём милосердии послал мне жребий, о котором я не смел мечтать! Кто бы мог это предвидеть в те годы? Вот теперь я в ссылке, одинокий, больной и уже старый; у меня нет ни угла, ни семьи, но поверьте мне, Нина Александровна, что я счастлив и что мне в самом деле ничего, совсем ничего не нужно! Долгое время горем моим была потеря моей библиотеки: книги были моею страстью, и на них я тратил все мои средства;/ за годы петербургской жизни мне удалось собрать огромную библиотеку религиозно-философского содержания, Её опечатали при аресте, и случайно мне стало известно от соседей по квартире, что книги были погружены в огромный грязный грузовик, который умчал их прямо на свалку, - это говорил соседям лично увозивший книги шофёр. Теперь и эта боль отошла; не осталось ничего, кроме радости идти за Рас-пятым Учителем. Эту радость уже никто не может у меня отнять. Вы, Нина Александровна, Ещё молоды и хороши собой, да пошлёт вам Господь счастье с избранным вами человеком, но не падайте духом и не унывайте в дни печалей. Они не так страшны, как кажутся сначала: как раз в их гуще и толще нас посещают новые и самые дивные радости. Где крест, там они вьются вереницами.
Молодая женщина молчала, озадаченная и удивлённая.
- Не отвечайте мне ничего, а только запомните мои слова, сохраните их в своём сердце. Быть может, когда-нибудь они найдут в вас отклик. Мы сами не знаем минуты, когда в нас просыпается тайное, лучшее, внутреннее, - и он прибавил с улыбкой: - Странно, не правда ли, что вы - христианка по рождению - выслушиваете о Христе от Еврея? Случается и так!
- Нет, Яков Семёнович. Я этого не думала... Спасибо за хорошие слова и за участие. Мой муж и я, мы оба вас так уважаем... Я сейчас вспомнила своего брата... вот бы вам поговорить с ним, вы бы друг друга понЯли, а я...
Она заговорила о библиотеке своего отца, которой завладела тётка, и о некоторых уникальных изданиях, хранящихся в ней, и за этими разговорами дорога прошла незаметно.
Когда, уже в сумерках, они подошли, наконец, к Клюквенке и Нина вошла в свою хижину, починка и в самом деле была закончена, пол подметён и даже печь вытоплена; а чугун полон печёной картошки, аккуратно закрытой вышитым полотенцем; очевидно, женщины предполагали, что она вернётся из Могильного с мужем, и решили обеспечить молодым счастливый вечер. Нина была тронута неожиданной заботой, однако, она так устала, что не могла Есть, а тотчас улеглась на лавке и в этот раз проспала всю ночь как убитая. День не принёс Ей ничего нового. К вечеру она опять затопила печь, вскипЯтила чайник и села у огня, насторожённо прислушиваясь: может быть, и в самом деле отпустят после допроса! Стук в оконную раму заставил Её вздрогнуть, но это оказался всего только десятник, который обегал ссыльных, вызывая на перекличку к коменданту, так как был понедельник. Она села, и Ей стало Еще грустнее после минутной надежды.
Поднялся ветер и завыл в трубе, нагоняя тоску, Ей опять делалось жутко; неужели начнут повторяться все ужасы предшествующей ночи? Чёрные тараканы начинали опять выходить из своих углов, а свеча, колеблясь неровным светом, уже рисовала устрашающие тени на закоптелом потолке, когда Ей показалось, что кто-то шарит рукой за дверью.
- Кто? – спросила она, вскакивая, но не снимая крючка, и дрожа.
- Нина! Открой! Это я! – услышала она знакомый голос.
Она выскочила под дождь и бросилась на шею мужу.

..........................................................................................................................................................

Пароход издавал протяжные гудки в знак того, что не придёт больше – не придёт до весны! Этот прощальный сигнал всегда звучит на Оби, как только шуга, первый мелкий лёд, проЯвляется на могучих волнах. ЗатерЯнные в лесных селеньях ссыльные с грустью вслушиваются в этот заунывный гудок. Стоя на борту парохода, покидавшего Калпашево, Нина всматривалась в полосу тайги на противоположном берегу и вытирала слёзы.
В Томске, прежде чем пересесть на поезд, она несколько дней обивала пороги некоторых учреждений. Этот город, обросший сетью лагерей и тысЯчами учреждений по управлению лагерями и тюрьмами, стал Ей невыносим. Она побывала по крайней мере в десЯти присутственных местах и не могла найти конца и начала этой сети. Её безжалостно гоняли с места на место. По сравнению с агентами, которых она видела здесь, хамоватый комендант казался Ей теперь очень человечным: он давал себе труд выслушивать Её и питал наивное уважение к званию заслуженной артистки, самовольно присвоенному Ею. Тогда как в Томске она оказалась совершенно бессильной/ перед привычной чёрствостью персонала и хаосом канцелярий. Единственно, чего она достигла, - это частного обещания директора одной музыкальной школы, где она дала бесплатно концерт, попытаться вытребовать скрипача Бологовского на педагогическую работу, как только школа получит расширение штатов. Успех этого предприятия был весьма сомнителен, но это было всё, чего она добилась.
Измученная и душевно, и физически, она покинула Томск в последних числах сентЯбря.


Глава шестая

Дни, проведённые с Асей на берегу Ильменя, показались Олегу райским блаженством: очарования любви, ранней осени и седой старины как будто соединились, чтобы закрыть от него безотрадную действительность. Он отлично знал, что гепеу может найти Его на Ильмени так же легко, как в Петербурге, и, тем не менее, закрывая по вечерам двери своего “палаццо“, он ни разу не подумал о том, что среди ночи может раздаться стук в эти двери, как не думал и о том, чтобы не выдать себя неосторожным словом. Здесь Его личность ни в ком не вызывала ни любопытства, ни интереса: вокруг были только крестьяне-рыбаки, занЯтые полевыми работами и рыбной ловлей. Ася была прелестна, и все заботы и опасения таЯли в лучах Её любви. Он был свободен от службы, где приходилось всё время быть начеку и взвешивать каждое слово. Наскучившая пошлость задающей тон партийной среды, дешёвая агитка, преследующая в новом обществе каждый шаг человека, и газеты, которые действовали на него, как змеиное жало, сюда не долетали. Всё это властно прикоснулось к Его нервам в поезде, как только они помчались в направлении Ленинграда.
“Как странно, - думал он, - влияние большого города так могуче, что распространяется далеко за Его пределы. Мы как будто уже попали в орбиту Ленинграда, и вот я чувствую уже отравленное дыхание среды, которую не переношу! Я люблю крестьян и могу жить с ними душа в душу, они всегда почти мне глубоко симпатичны, но городской пролетариат под партийным соусом мне чужд и враждебен“. Первый вечер дома прошёл, однако, очень оживлённо и даже весело: Ася за чаем щебетала без умолку и была очаровательна, нисколько не меньше, чем в деревне; Наталья Павловна и мадам были с ним очень ласковы, и он чувствовал себя всё таким же счастливым. Правда в бесконечных думах о том, что ждёт Его на работе и как обернётся к нему ближайшая действительность, он провёл почти всю ночь без сна. “Ведь у этой семьи в сущности средства к жизни отсутствуют, - думал он. – Очень большая удача, конечно, что у Натальи Павловны сохранились вещи: возможность продать то или другое всегда может выручить, но нельзя допускать систематической распродажи; я должен вносить в дом сумму, достаточную, чтобы содержать четверых, а между тем в советской действительности ставки хватает на одного, в лучшем случае на двух человек! Необходимо подработать уроками, Если их удастся найти... Лишь бы с гепеу не было осложнений. О, этот вечный гнёт!“
В шесть утра, когда он стал одеваться, Ася пошевелилась и открыла глаза.
- Дай мне мой чудный халатик, я приготовлю тебе завтрак, - сонным голосом отозвалась она.
Он стал убеждать Её, что всё сделает сам, а она пусть сладко спит до восьми и пьёт кофе, как прежде, с бабушкой и мадам. Педантичная заботливость оказалась не в характере Аси: не возражая, она потЯнулась, улыбнулась и с самым безмЯтежным видом закинула руки за голову, тотчас же забыв про завтрак. Он стал покрывать поцелуЯми эти плечи и локотки и в первое же своё деловое утро убежал, не сделав ни одного глотка.
“Как она беспечна! Совершенный ребёнок! И лучше мне не делиться с ней моими вечными тревогами, чтобы сохранить Её подольше такой Ясной и солнечной“, - думал он, мчась вниз по лестнице.
По-видимому, он Ещё находился до сих пор во власти благоприятного течения:/ на работе всё складывалось благополучно, Моисей Гершелевич встретил Его милой начальственной улыбкой, сослуживцы приветствовали, видимо, довольные Его возвращением;/ дела было много, но дела он не боялся, знаний и способностей в области Языков у него было больше, чем требовалось, и он опять стал успокаиваться. Целительным бальзамом против всяческих тревог и огорчений было сознание, что у него теперь Есть свой очаг, а в нем “своя белая Киса с голубым бантом“. Эту истину он объЯснял Ей каждый вечер, усаживая к себе на колени.
- Она совсем такая, как ты хотел? – спрашивала Ася.
- Такая, какую я только в мечтах мог себе представить.
- Она красивая?
- Это определение к ней не совсем подходит, хотя она умопомрачительно хороша.
- Она умна?
- Это тоже не в Её стиле, хотя у нее бездна чутья и такта.
- Так, может быть, деловая?
- Фу, какая гадость! Конечно, не деловая! Терпеть не могу деловых женщин.
- Ну какая же она наконец?
- Очаровательная, и это всё, что мне надо.
Ася сияла.
Когда он в первый раз после женитьбы получил заработную плату, он спросил: “Кому я должен передать деньги – жене или grand madame?“
- Ой, только не мне! Конечно, бабушке или мадам.
- A propos (Кстати): тебе не кажется, что ваша милейшая мадам находится в некотором заблуждении относительно меня: она, по-видимому, считает, что я имею косвенные права на русский престол, - сказал Олег.
Ася засмеялась.
- Да, в самом деле: в глазах мадам ты – принц крови, она постоянно журит меня за промахи в манерах и повторяет при этом, что ты привык к придворному этикету. А сегодня она послала меня на рынок за клюквой для киселя, уверяя, что не прилично подавать обед без десерта, хотя до тебя мы отлично обходились без третьего блюда.
Олег привскочил на месте:
- Только не ради меня! Я вношу в дом недостаточно и первый заинтересован в том, чтобы не выходить из бюджета. ОбъЯсни мадам, что я всю молодость провёл сначала на фронте, а потом в концентрационном лагере, а потому не избалован. А что касается этикета, меня, правда, очень муштровали и в корпусе, и дома, тем не менее я не обнаруживаю ни одного недочёта у моей жены – на совести у мадам ничего нет, она может спать спокойно.
Ася улыбнулась, а потом сказала нерешительно:
- Нина Александровна говорила мне, что твой отец всегда был очень строг, но с мамой тебя соединяла очень большая задушевность.
- Да, Ася. Сядь ко мне на колени. Ты знаешь ведь, что мама погибла при очень трагичных обстоятельствах, ещё не выЯсненных точно... Это было такое больное место в моей душе, которое никогда не заживало. Только теперь, когда в мою жизнь вошла ты и принесла мне столько тепла и света боль эта начала затихать. Наша особенная нежность завЯзалась у меня с мамой Ещё в детстве во время Японской войны. Отец был тогда в армии, брат – в корпусе; мы проводили зиму в имении: мама не хотела выезжать в свет одна. Когда пришло известие, что отец ранен, вокруг были только слуги, и они растерялись. Я узнал прежде мамы от гувернантки. Помню, я ждал выхода мамы к утреннему кофе, стоял около своего места, как это было принЯто при отце, и думал, как бы мама не догадалась о чём-нибудь по моему виду. И в самом деле, она Едва только вошла, целуя меня, спросила: «Ты плакал?» Тогда я сказал, что сломал свой новый заводной поезд. Мама сказала: «Сбегай и принеси; посмотрим вместе». И мне в моей детской пришлось раздавить любимую игрушку дверью! В своей наивности я, по-видимому, воображал, что горе может совсем миновать маму. Но вечером она уже всё знала; она пришла ко мне в детскую и села на край кровати: «Олег, проснись, помоги мне, я не перенесу одна! Папа умирает, может быть, за тысЯчи вёрст от меня!» С этого времени я не отходил от мамы: мы гуляли, читали, сидели у камина вместе, я совсем забросил свои игрушки, мама даже спать меня укладывала в своей спальне на кушетке. Так длилось около года, возвращение отца переменило всё: он заЯвил, что за время Его отсутствия я стал изнежен и впечатлителен, как девчонка, и всё мое воспитание надо в корне изменить. В один из первых же дней после Его возвращения я, бегая в саду, расшиб себе колено и прибежал к маме за утешением; увидев меня в слезах, отец сказал: «Через год ты должен стать кадетом, а ты похож на слезливую девчонку! Чтобы я больше не видел твоих слёз!» На другой день к веранде подвели пони, чтобы учить меня верховой Езде;/ я неосторожно быстро подошёл к нему, и он лЯгнул меня, да так, что сбил с ног. Мать и адъютант отца бросились ко мне с веранды, но я думал только о том, что отец смотрит на меня, и повторял: «Я не плачу, я не плачу»,- и удивлялся, что меня окружили и тревожно расспрашивают. О, да, он был строг и сумел закалить во мне и здоровье, и волю! Он не прощал ни одного промаха ни в манерах, ни в учении;/ было время, я пребывал в убеждении, что отец не любит меня, и, только став офицером, оценил наконец Его заботу. Если у нас с тобой когда-нибудь будет сын, я знаю, как Его воспитывать.
Он в первый раз заговорил с ней о будущем ребёнке и промолвил эти слова с глубокой нежностью, взяв Её ручку в свою. Ася молчала, притаившись, как мышка: застенчивость сковала Её. Ни Ему, ни Ей в голову не приходило, что этот вопрос мог обсуждаться Ещё кем-либо, кроме них, тем более, что сами они Ещё ни разу не пробовали обсуждать Его; а между тем несколько пожилых дам, навещавших Наталью Павловну, живо интересовались этим пунктом.
- Ваша пара очаровательна, - говорила мадам Фроловская, - я бы не желала для Аси лучшего мужа, Если бы не эта неустойчивость Его положения. Посоветуйте им не иметь детей, чтобы в случае осложнений, Ася не осталась с семьёй на руках. Это было бы настоящей катастрофой.
Мадам Краснокутская высказывала ту же мысль:
- Надо непременно посоветовать им повременить с ребёнком. Ваша Ася так неприспособлена, а под ним никакой твёрдой почвы.
Но Наталья Павловна возражала:
- Я не вмешиваюсь. Пусть будет так, как они хотят сами. Я лично нахожу, что присутствие маленького существа даже в самых неблагоприятных условиях украшает жизнь, а потому жаль было бы лишить Асю радостей материнства.

..............................................................................................................................................................

Младший ребёнок «потомственного пролетария» - Павлютка был всегда бледен до синевы; череп у него был неправильной, несколько удлинённой формы, с низким лбом, уши торчали в разные стороны, а в карих глазах, смотревших несколько исподлобья, застыли обида и огорчение. Этот наивный взгляд побитого щенка продолжал тревожить сердце Аси. В одно утро, прислушиваясь в паузах между разучиванием фуги к тому, как он упорно и жалобно скулит, она не утерпела и, захлопнув крышку рояля, побежала в «пролетарскую» комнату: она знала, что ребёнок один.
- Что ты всё плачешь, Павлик, или Эдька опять обидел? - и голос Её прозвучал глубокой нежностью.
ВыЯснив, что «мамка ушла, а кушать не оставила», Ася тотчас принесла чашку киселя и сухарики, мастерски приготовленные мадам в честь кандидата на русский престол. Ася полагала, что это останется никому не известным, но не тут-то было! За чаем Наталья Павловна попросила подать Ей любимую ложечку; Ася и мадам метнулнсь к буфету - ложки не оказалось: тут только Ася спохватилась, что снесла Её с киселём ребенку. Красная, как рак, предчувствуя, что Ей попадёт, она бросилась опять к «пролетарской» комнате.
- Извините, Бога ради, за беспокойство! Я угощала сегодня утром киселём вашего мальчика и оставила у вас кружечку и ложку, позвольте мне взять их, - робко сказала она.
- Как же, как же, видали, благодарим. Вот я намыла вашу кружечку, берите! - круглолицая Хрычко просунула Асе в дверь кружку.
- Была Ещё ложечка серебрЯная, бабушкина, с надписью «Natalie».
- Ложки что-то не видала... Да точно ли была-то? Может, вы и забрали уж, да запамЯтовали?
Ася почуЯла, что дело плохо.
- Простите, я совершенно точно знаю, что ложечка здесь. Поищите, пожалуйста. Ведь ты Её видел, Павлик?
- Едька ложечку забрал, я Ему говорю «не тронь», а он мне Язык показал да вышел.
Реакция Хрычко на это сенсационное сообщение была самая непредвиденная.
- Ловок ты на брата наговаривать, мерзавец мальчишка! Так уж ты небось и видел, как он её в карман сунул? Язык попусту чешешь, а люди слушают! Вам, гражданка, незачем было и соваться сюда с вашими киселями да ложками. Одни только непрятности нам через это.
Ася медлила на пороге, не зная, что сказать. К ужасу Её, из глубины пролетарского логова послышалось в эту минуту грозное рычание:
- Чего там? Какие Ещё ложки? Мой сын с голоду не околевает. Закройте дверь и не суйтесь! – На пороге показался сам Хрычко, но жена живо втолкнула Его обратно, увидев приближавшегося Олега.
- Пошёл, пошёл, ложись! Не связывайся! Оставьте Его, гражданин: выпил ведь он, потому и куражится. С пьяного-то что спрашивать?
- Я в драку вступать не собираюсь: можете не тревожиться за целость вашего супруга, - насмешливо бросил Ей Олег и повлёк Асю обратно к чайному столу, где предоставил гневу Натальи Павловны. Оправдываясь перед бабушкой, она робко оглядывалась в сторону мужа, но взгляд Его глаз, в которых поЯвилось что-то Ястребиное, не обещал Ей помощи.
- Ты дождалась, что хамы выгнали тебя из комнаты, и провоцировала их ссору с Олегом Андреевичем, а между тем, ты отлично знаешь, сколько зла приносит теперь нашему кругу внутриквартирная вражда: иметь в лице соседа врага – значит постоянно опасаться доноса. Олег Андреевич, о ложке более ни слова. Я ни в каком случае не хочу обострять отношений, - говорила Наталья Павловна. – Неужели этот слюнявый мальчишка дороже тебе моего спокойствия, Ася?
- C’est doncun proletarie, un troglodyte! (Примечание – Это же пролетарий, пещерный человек! (фр.))– повторяла мадам, в ужасе вращая круглыми чёрными глазами.
- В этом ребёнке что-то вырожденческое! Во мне он вызывает только брезгливость, - ввернул Олег.
Ася внезапно вспыхнула:
- Слышать не могу! Когда мы с тобой были детьми, нас окружало всё, что только было лучшего! Нам стать noble (Примечание – Благородными (фр.)) было легко, а этот ребёнок видит одну грубость, и никто, кроме меня, Его даже не пожалеет. Брезгливость по отношению к пЯтилетнему малютке возмутительна!
Белая киса показала свои коготки. Олегу пришлось убедиться, что помириться с ней не так-то легко; они допивали чай втроём, а когда он вошёл в спальню, то нашёл Её уже свернувшейся калачиком в постели, она не сделала ни одного движения в Его сторону, как будто бы не видела Его.
- Довольно сердиться. Помиримся. Дай мне свою лапку, - сказал он, садясь на край кровати и с нежностью глядя на Её бельё и полосатую блузку, повешенные на стуле и вверенные на сохранение плюшевому мишке, который сидел тут же с глупо вытаращенными глазами.
Ася не шевелилась.
- Лапку.
Но белая киса ушла с головой под одеяло, как в норку, и он не дождался от неё более ни слова.
Утром он попытался завЯзать дипломатические переговоры, но опять тщетно, а так как времени было в обрез, то пришлось уйти, не примирившись.
Посередине своего служебного дня/ он вошёл с бумагами в кабинет шефа и увидел пожилую даму в трауре, которая стояла около стола Моисея Гершелевича, прижимая платок к глазам.
Что-то небрежное, недостаточно почтительное было в той манере, с которой выслушивал Её старый Еврей, развалясь в своём кресле. Это сразу бросилось Олегу в глаза, как и то, что незнакомая дама безусловно принадлежала к хорошему кругу. Увидев Олега, Моисей Гершелевич тотчас перебил незнакомку:
- Уже перевели частично? Имейте в виду, что без этой инструкции нам не закончить приём оборудования, так как мы не можем подвергнуть механизм испытанию. Покажите.
Но Олег не протЯнул бумаг.
- Я могу подождать, пока вы закончите ваш разговор, Моисей Гершелевич. Не беспокойтесь.
Еврей тотчас принЯл повелительный тон.
- Мы не в гостиной, товарищ Казаринов. Дело прежде всего! Давайте сюда перевод и садитесь. А вас попрошу подождать, - последние слова, сопровождаемые небрежным кивком головы, относились к даме в трауре. Олег сел, досадуя на очередное, постоянно им наблюдаемое отсутствие джентельменского обращения, всегда шокировавшее Его.
Несколько позднее, проходя по двору учреждения, он опять увидел эту же даму, которая направлялась к проходной. Группа инженеров и Моисей Гершелевич стояли тут же и, хотя она шла мимо них, никто Ей не поклонился, а между тем Её, по-видимому, знали.
- Скажите, пожалуйста, кто это? - спросил Олег одного из этой группы.
- Супруга бывшего начальника отделения. Он, видите ли, был арестован по обвинению во вредительстве, - и тут инженер понизил голос, - обвинение это, кажется, не подтвердилось; по крайней мере, кое-кто был по этому делу выпущен, а он вот скончался прежде завершения следствия - не осуждён и не оправдан; вдове разрешили взять Его тело из тюремной больницы, и она пришла просить, чтобы местком помог Ей в этом деле. Наивная женщина!
- Да почему же наивная?
- Помилуйте! Да разве местком пойдёт на это? Разумеется, местком отказал; она - к администрации; Рабинович тоже отказался; она к одному, к другому. Ко мне тоже обращалась: не приду ли я помочь Ей доставить тело из морга в церковь. Разве я могу пойти на это? Ведь человек был скомпрометирован! Позвольте, Казаринов, вы словно удивляетесь! Да ведь меня тотчас же возьмут «на карандаш», а то так в стенгазете продёрнут!
- Но вы, очевидно, бывали же в Его доме, Если вдова решилась обратиться к вам?
- Бывать - бывал, и не я один! Новый год, помню, у них всей нашей компанией встречали; так слоёные пирожки такие водились, что пальчики оближешь! Бывал, как же!.. Но при других обстоятельствах! Что ж я - враг сам себе, что ли? Ведь у меня семья!
Олег отвернулся и быстро пошёл вслед удалявшейся даме, которую настиг у самой проходной.
- Мадам! - проговорил он со своей безупречной вежливостью, поднося руку к фуражке. - Я к вашим услугам: располагайте мной как находите нужным!
Удивление мелькнуло на измученном лице:
- Простите, я вас не знаю! Вы, кажется, никогда не бывали у Семёна Ивановича?
- Так точно. Я Ещё недавно работаю и не имел чести знать вашего супруга; однако это ничего не значит: готов служить вам - приказывайте!
- Вы, очевидно, не знаете обстоятельств дела и потому так говорите! Мой муж был привлечён по пЯтьдесят восьмой, скончался в тюремной больнице. Я совершенно одинока и просила помочь мне взять Его тело;/ эта миссия настолько неприятная... притом она может скомпрометировать вас: при входе на территорию больницы надо предъЯвлять удостоверение личности...
- К вашим услугам, - перебил Олег, - куда я должен Явиться?

.....................................................................................................................................................................

Только в 11 вечера он вернулся домой; навстречу вниз по лестнице вихрем сбежала Ася и бросилась Ему на шею.
- Наконец-то! Я беспокоюсь, жду! Караулю на лестнице! Куда ты делся?
- Да ведь я же говорил по телефону с мадам и просил передать...
- Она передала, что ты опоздаешь, но так надолго! Я уже стала думать, что ты рассердился и не идёшь нарочно, чтобы наказать свою белую кису.
Он вошёл и устало опустился на стул.
- Иди, мойся. А я побегу греть обед, - сказала Ася.
- Спасибо, я не хочу Есть.
Она быстро и зорко взглЯнула на него:
- Что с тобой? Ты огорчён чем-нибудь? Я знаю, что была злюка и виновата, прости, что спряталась... ты тоже был виноват немножко.
Два больших глаза блеснули около Его лица; он уже не видел Её, а только эти два глаза.
- Сейчас пошли золотистые тёплые лучики из меня в тебя и обратно, а значит, всякая обида тает. Говори же, что случилось на службе. Я всё равно знаю, что было что-то... Милый, милый, никогда не пробуй скрывать от меня что-нибудь: у меня очепь хороший нюх, я догадаюсь всё равно!
Он убедился Ещё раз, что Её детская беспечность касалась лишь материальной стороны жизни; во всём остальном тонкостью своего понимания/ она воспринимала каждое колебание невидимых струн. «Это всё благодаря Её музыкальности: Её тончайший слух распространяется и на область духовного. Как Эолова арфа она отвечает мне», - думал он, целуя опускавшиеся ресницы. Они, как виноватые отскочили друг от друга, когда мадам постучала к ним, приглашая к вечернему чаю.
На следующий день они возвращались вдвоём от «дамы в трауре», которую пошли навестить после похорон. Ася шла молча и не подымала головы. Полагая, что она находится под впечатлением чужого горя, Олег попытался развлечь Её разговором, но она сказала:
- Мне сегодня с утра что-то нездоровится, у меня такое чувство, как бывает на корабле: мутит и голова кружится. Это препротивно.
- Ты говорила бабушке? - тревожно спросил он.
- Нет не стоит Её беспокоить, пройдёт.
- Хочешь, я возьму такси, чтобы скорей быть дома?
- Нет, не надо. Приятно пройтись. Я люблю первый снежок.
Утром, уходя на службу, он спросил Её, как она себя чувствует, и она призналась, что, как только зашевелилась и поднЯла голову, это чувство вернулось
В столовой Олег, против обыкновения, увидел обеих дам и накрытый стол: оказалось, что Наталья Павловна собралась к обедне. Глотая наскоро чай, он стал им говорить о нездоровье Аси и увидел, что они переглЯнулись, а француженка заулыбалась и погрозила Ему пальцем. Только тут внезапная догадка осенила Его.
- Да разве это так начинается? – спросил он, ставя стакан, и охваченный целым роем ощущений, от которых сжалось сердце, закрыл рукою глаза. “Если бы жизнь шла нормально, как бы я счастлив был сейчас. Но у нас за каждой радостью тысЯча опасений! Это вечное беспокойство присасывается ко всему!“ Обе дамы молчали, по-видимому, испытывая тоже самое.
- Может быть, и не то, - сказала наконец Наталья Павловна, - во всяком случае, за здоровье Её страшиться особенно нечего: она молода, здорова и переносить, по всей вероятности, будет прекрасно.
Ася удивилась, когда Олег опять ворвался к ней и, покрыв поцелуЯми Её руки к великому негодованию щенка, уже пристроившегося в кровать, так же стремительно умчался. Как бы рано Олег не подымался, он всегда оказывался перед угрозой опоздания и приходилось гоняться за автобусами и прыгать на подножки трамваев.
“Ну, теперь, я не буду спокоен ни на одну минуту! – думал он. – Она – не Марина, и, конечно, не заговорит об аборте. Уверен, что она даже не подозревает, что это такое. И старые дамы, конечно, тоже об этом и думать не станут. Но... ведь теперь необходимо охранять от всяких волнений, беречь, питать... а между тем каждую минуту может случиться Если не катастрофа, то осложнение... Всё висит на волоске! Уверен, что сегодня же судьба приготовит мне что-нибудь, чтобы меня помучить!“
Судьба как будто была Его личным врагом – человеком, которого приходилось опасаться! На службе, входя в кабинет Моисея Гершелевича, он всякий раз проникался убеждением, что тот имеет сообщить Ему нечто, могущее омрачить видимый горизонт Его существования. В середине дня, закончив деловой разговор, Моисей Гершелевич сказал Ему:
- Подождите уходить, Казаринов, мне необходимо переговорить с вами Ещё по одному поводу.
- Слушаюсь, - ответил Олег, садясь на окно, и тотчас Его охватила уверенность, что это и будет тот разговор, которого весь день ждали Его обострённые нервы.
Отпустив двух служащих, ожидавших Его подписи, Моисей Гершелевич указал Олегу на кожаное кресло около своего стола и несколько минут молчал. Пытливо всматриваясь в черты Еврея, Олег видел, как обычное, деловое и несколько самоуверенное выражение Его лица/ заменялось более мягким и становилось симпатичным.
- Послушайте, Олег Андреевич, ну, скажите мне, друг мой, отчего это вы себя так не бережёте, а? Ведь я принЯл вас, несмотря на очень веские доводы, говорившие против вас;/ я пошёл на риск и мог, казалось, ожидать, что, не желая подвести ни себя, ни меня, вы должным образом будете взвешивать каждое слово и каждый шаг. А между тем, в то время, как я всячески стараюсь создать вам репутацию и незаменимого работника и советского, своего, проверенного человека, вы с непостижимым легомыслием вредите себе на каждом шагу – не берусь сказать, сознательно или нет. Продолжая так, вы доведёте до того, что я вынужден буду перестать заступаться за вас: не враг самому себе и я.
Недостатка деликатности в этих словах оказалось довольно, чтобы в Олеге мЯтежной волной всколыхнулись постоянно дремавшие в нем жёлчь и обида:
- Чрезвычайно благодарен вам за всё, что вы для меня сделали, Моисей Гершелевич, но в чём же вы усматриваете моё легкомыслие?
Голос Его прозвучал жёстко, и на лицо легла тень.
- За примерами недалеко ходить. Например, в понедельник, по отношению к жене заключённого... а Ещё раньше, весной, что-то по поводу религиозного обряда... Ведь это бравада, вызов окружающим! Я не имею права разглашать, но из сочувствия к вам не скрою:/ о вас был весной зпрос из Большого дома. Я дал блестящую характеристику, против которой наш парторг возражал, что она раздута и Явно пристрастна; однако я настоял. Ваша личность возбуждает постоянные пересуды и в отделе кадров, и в парткоме. Попрошу несколько изменить линию поведения. Сегодня у нас общее собрание: повсеместно проходят бурные митинги, приветствующие смертный приговор этой группе вредителей; хорошо было бы и вам высказаться с трибуны, приветствуя мероприятие, чтобы ни в ком не осталось сомнений по поводу ваших идейных позиций. Во всяком случае, на вашем присутствии я настаиваю категорически: за вами будут наблюдать, поймите.
Олег со злостью посмотрел на эту сытую, холёную фигуру.
«Ещё недавно Россия была моя Родина - не твоя! - подумал он. - Ты здесь был ничто! И вот скоро, так скоро изменилось всё! Теперь, в СССР у себя дома - ты, а я - лишенец, каторжник, не смеющий назвать своего имени! А между тем, когда Россия была в опасности, ты сидел в спокойном тёплом местечке, в то время как меня, истекающего кровью, нёс на руках денщик. 5 лет мук и в награду 6 лет лагеря, и вот теперь ты мне предписываешь свои требования, ты смеешь меня третировать за мою же работу, за мои знания?»
Он чувствовал, что ненависть просвечивает в Его лице и вот-вот прорвётся непоправимым словом... Он сделал над собой усилие и сказал спокойно:
- Моисей Гершелевич! За ту зарплату, которую я получаю, вам принадлежат мои знания, моя энергия, моё время, но не моя совесть! Есть вопросы, в которых я оставляю за собой право поступать как сам нахожу нужным.
Он встал.
- Антисемит... несмотря на всё! - сказал себе старый Еврей.

........................................................................................................................................................

Огромная, плохо освещённая зала кишела массой служащих; Олег сумрачно уселся в дальнем углу и, вынув блокнот, стал набрасывать черновик порученного Ему текста. Выбирали президиум, и скоро на трибуну поднялся пышущий самоуверенным величием Моисей Гершелевич, за ним два-три рабочих и широкая, как масленица, физиономия завхоза.
«Всегда одни и те же!» - с досадой подумал Олег и снова уткнулся в блокнот.
«J’ ail’honneur de vous informer, nous fondons Pespoir d’une reprise rapide de votre service»\", (Примечание – Имею честь сообщить, что у нас Есть возможность для быстрого оказания Вам помощи (фр.)) - писал он быстро.
- Товарищи! Разрешите считать открытым наше собрание, посвЯщённое обсуждению приговора над группой вредителей, - услышал Олег голос председателя; он поднЯл голову. «Конечно, это лишь гнусная комедия: с приговором всё уже решено, а может быть, он и в исполнение давно приведён, голосованием нашим мы ничего не изменим. И всё-таки омерзительно! Открытое голосование по одобрению смертного приговора - небывалый трюк, неслыханный до сих пор в общественной истории», - думал он.
Один за другим брали слово и подымались на трибуну.
- Товарищи, я уверен, что выражу чувство всех, находящихся в этой зале, Если скажу, что среди нас нет ни одного, который бы не пылал ненавистью к врагам партии и товарища Сталина – белогвардейцам, меньшевикам и прочей сволочи...
Олег взглЯнул на говорившего, и быстрая усмешка скользнула по Его губам. «Мели Емеля, твоя
неделя! Выучился бы только прежде по-русски прилично разговаривать!» - и он опять углубился в французские фразы.
Внезапно Его слух поразила Его собственная фамилия, громко произнесённая с трибуны, правда, не настоящая, а фальшивая, однако же неотъемлемо с ним связанная. Он опять насторожился:
- ...Казаринов и другие, которые не спешат войти в нашу рабочую среду, товарищи! С важной наглостью они даже подчёркивают свою обособленность и, работая уже не первый месЯц, а вот, как товарищ Казаринов, например, уже без малого год, не спешат подавать в союз, чтобы стать Его членами. А может быть и то, товарищи, что они не уверены, захотим ли мы принять их в свою рабочую семью, так как прошлое их не очень чисто, товарищи! Поэтому в день, когда товарищ Сталин призывает нас всех сплотиться вокруг партии и бдительно блюсти Единство в наших рЯдах, не худо бы и нам выЯвить эту самую бдительность и запросить нашу администрацию, известно ли Ей, какие тёмные личности прокрадываются в наши штаты...
Олег отыскал глазами Рабиновича:/ сидя в президиуме с выражением важного достоинства и сознания серьёзности происходящего, тот смотрел на свои руки, разложенные на столе, и не только угадать, но заподозрить по Его виду подлинных Его мыслей Олегу показалось невозможным.
Однако, когда вдохновенный оратор смолк, Рабинович попросил слова. Его бархатный баритон начал нанизывать фразы так свободно и небрежно, точно для него не существовало разницы между высказываниями с трибуны и обычным разговором в Его отделанном кожей кабинете: чувствовалась давняя, верная привычка. Он преклонился перед генеральной линией партии, далее отдал дань «высокосознательному» выступлению своего предшественника и только тогда перешёл к пункту, который для него был, очевидно, важнее прочих:
- Товарищи, наш предместком в своей пламенной речи лЯгнул нас - администраторов и, возможно, небезосновательно. Я только хочу внести Ясность в один пункт:/ в настоящее время, товарищи, у нас очень остро обстоит дело с кадрами специалистов, без которых нам не обойтись там, где требуются большие углублённые знания. Специалисты нужны нашей молодой республике для построения социализма. Я не сомневаюсь, что в очень скором времени наша страна будет иметь собственные кадры, заботливо выращенные нашей партией из среды нашей комсомольской молодёжи - плоть от плоти рабочего класса,/ но в данный момент, товарищи, мы Ещё не имеем таких кадров. Это факт, с которым необходимо считаться. «Кадры решают всё», - сказал товарищ Сталин. Исходя из этого, партия предоставила нам, администраторам, неотъемлемое право подбирать себе любого работника, лишь бы он подходил по уровню своих знаний, и, разумеется, в том случае, когда биржа труда не может удовлетворить наших запросов. Ведь приглашаем же мы к себе иностранных специалистов, хотя в большинстве случаев они представляют собой далеко не дружественный нам элемент. У нас Есть верный страж - наше гепеу, которое неусыпно и зорко следит, чтобы не вкралось вредительство;/ каждый человек, принЯтый нами, заполняет в отделе кадров анкету и проверяется органами гепеу; а раз так - не я отвечаю за классовые особенности тех или иных лиц, допущенных к работе. Здесь называлось несколько имен... например... ну, например, товарищ Казаринов,/ это очень толковый работник и пока незаменимый специалист в области Языков. Всем известно, что он был репрессирован, и он не скрывает этого, однако гепеу нашло-таки возможным разрешить Ему пребывание в Ленинграде и не лишило права работы. И Если я не имею до сих пор равного Ему специалиста и с ведома органов политуправления пользуюсь Его услугами, я ни в какой мере не могу подвергаться упрёкам по этому поводу. Дайте мне человека из вашей рабочей среды, товарищи, человека, который бы владел французским, немецким и английским Языками и одновременно разбирался в голландских и шведских текстах, - я с радостью приму Его вместо Казаринова! Только дайте мне такого человека! Вы можете сами решить, товарищи, желаете ли вы принять Казаринова в союз,/ и на собрании месткома каждый из вас вправе задать товарищу Казаринову любой вопрос касательно Его прошлого. Я сам за бдительность! Но сейчас у нас не собрание месткома, товарищи, - мы очень далеко отклонились от повестки дня! - и так далее, и так далее говорил и нанизывал бархатный баритон.
«Опять заступился! - сказал себе Олег. - А вопрос с союзом придётся решать в ту или иную сторону - Ещё один дамоклов меч! Лисица этот Рабинович - мастерски разыграл скорбь над отсутствием кадров».
Клеймили, порицали, приветствовали и, наконец, благодаря родную партию за высокое доверие, приступили к голосованию.
- Кто за смертный приговор? - грозно запросил с трибуны завхоз. -Товарищи, кто «за»? Подымайте же руки!
После минутной заминки поднялся лес рук; подняло несомненное большинство, но всё-таки не все. Олег видел со своего места Моисея Гершелевича, который стоял, высоко подняв короткую руку, с лицом, выражающим пламенный гнев, и смотрел в залу, точно отыскивая кого-то глазами...
«Нет, не могу! Это слишком для меня! Эти люди такие же офицеры, как я», - и Олег заложил руки за спину. Один из считавших голоса приблизился, переходя от ряда к ряду; Олег бросил на пол свой портсигар и наклонился, делая вид, что поглощён разыскиванием.
- Кто против, товарищи?
Олег чиркал зажигалкой, упорно глядя в пол.
- Таковых нет.
- Кто воздержался?
- Таковых нет.
- ПринЯто Единогласно.
Олег выпрЯмился. «Видали или не видали - не знаю! Если бы я решился поступить согласно чести, я должен бы был поднять руку против, но... я теперь дорожу жизнью!»
Собрание объЯвили оконченным, и публика стала расходиться.
- Скажите, пожалуйста, кто этот товарищ, который так ратовал за усиление бдительности? - спросил Олег у знакомого служащего, столкнувшись с ним у двери, но тот, по-видимому не расслышал и быстро прошел вперёд.
- А вы, товарищ, не знаете ли? - обратился Олег к другому, но и тот заторопился и как-то боком прошёл мимо.
«Ого! Вот как! Со мной уже остерегаются разговаривать: сочли неблагонадёжным... мило!»
В эту минуту один из пожилых инженеров, спускаясь рядом с ним по лестнице, сказал:
- И вы, Казаринов, нежданно-негаданно в тёмные личности попали? У нас клеймить человека может совершенно безнаказанно каждый, кому взбредёт на ум.
- Остаётся только пренебречь! - ответил Олег. - Жаль потерЯнного здесь в зале времени.
Дома он застал Асю сидящей на скамеечке у камина, вытопленного в первый раз.
- Как ты себя чувствуешь?
- Лучше. Бабушка сказала, чтобы я встала и что дурнота эта скоро пройдёт, и Ещё бабушка сказала, что чем меньше я буду думать, тем лучше, - ответила она, не подымая глаз.
«Понимает, кажется!» - подумал он и поднЯл рукой Её подбородок, чтобы взглЯнуть Ей в глаза. Ресницы опустились.
- У нас будет сын или совсем маленькая белая Киса, - шепнула она. - Надо теперь же попросить мадам починить моего детского мишку: из него сыпятся опилки. А знаешь, мадам поздравила и сказала: «Итак, мы скоро будем иметь счастье нянчить маленького дофина!» - и засмеялась счастливым детским смехом.
ВзглЯнув на своего зятя, вышедшего к чаю с Асей на плече и Её, треплющей волосы мужа, Наталья Павловна лишний раз убедилась, что правила хорошего тона теперь нарушаются даже в Её собственной семье - себя она не могла вообразить на руках у мужа перед глазами всех домашних; она поЯвлялась в столовой даже в возрасте Аси только под руку с мужем. Однако, со свойственным Ей тактом, Наталья Павловна не стала чтением наставлений спугивать веселие молодой пары и расшатывать те мирные и доброжелательные отношения, которые установились у неё с зятем стараниями их обоих.


Глава седьмая

В эти же дни в одной из больниц произошло совершенно необыкновенное событие: на общем собрании, после всеобщего бурного одобрения смертного приговора, на вопрос «кто против» поднЯлась рука - рука в белом медицинском халате, худенькая и смуглая женская рука. Все были поражены; в президиуме вполголоса обменивались мнениями по поводу неслыханной дерзости и, наконец, председательствующая собранием коммунистка, заведующая кабинетом массажа, возгласила:
- Мы попросим медсестру Муромцеву/ изложить нам сейчас с трибуны те мотивы, которые руководили Ею.
Ёлочка встала и, сжав губы, с достоинством подняЯлась на эстраду;/ необходимость говорить перед аудиторией пугала Её гораздо больше, чем последствия оппозиции, на которую она отважилась. Но, сжимаясь внутренне, она не терялась.
- Я не обязана отчитываться перед вами, но, так как скрывать мне нечего, я скажу! Я вообще категорически, принципиально против смертной казни. Жизнь слишком драгоценна, а смерть непоправима. Как бы ни был человек вреден, Его всегда можно поставить в такие условия, что он не сможет нанести вреда ни другому человеку, ни стране. Но убивать - жестокость непростительная! Это ведь не моя мысль: сколько людей высказывали Её издавна! Если бы я была сейчас в капиталистическом обществе, где собирались бы казнить коммуниста, я бы сказала то же самое: нет, с человеком нельзя так поступать! - и с пылающими щеками сошла с эстрады;/ Её провожали глазами; несколько минут стояла тишина, выступление произвело впечатление. Одна санитарка всхлипнула и утёрлась концом косынки,/ в заднем углу кто-то зааплодировал было и растерЯнно смолк. Члены президиума тихо переговаривались между собой.
- Обсудить в райкоме... да, да... я доложу и попрошу инструктировать... Да. Ну, как же можно на себя брать! Вынести порицание легко, а потом нам заявят, что мы не учли обстановку и взбудоражили общественное мнение... Ни в коем случае!
Один из президиума встал и громко возгласил:
- Кто Ещё желает высказаться, товарищи?
И собрание пошло своим чередом со всей обычной рутиной.
На другой день председательствующая в компании с одним из членов месткома/ совещалась по этому делу с секретарём райкома;/ тот взял девушку под свою защиту и вовсе ополчился против них: они допустили несколько оплошностей одну за другой! Прежде всего: выступление не было предварительно согласовано с месткомом - сколько раз уже он рекомендовал им договариваться и заносить на бумажку основные тезисы [тэ], которых обещает придерживаться получающий слово; давать же слово без предварительной договорённости можно лишь проверенным постоянным ораторам, так сказать «своим в доску», остальным всегда можно отказать за недостатком времени. Тема была исключительно важна, а они сами принудили высказаться человека, ни разу до сих пор не выступавшего публично! Это было весьма недальновидно. И, наконец, собраний по кабинетам, собраний, имеющих целью обработать общественное мнение, предварительно проведено не было! Почему так? Девушку трогать нельзя, - это произведёт слишком неблагоприятное впечатление, тем более, Если она в самом деле весьма уважаема; напротив, хорошо бы Её премировать, выделить и, так сказать, приручить, с тем, чтобы в ближайшее же время подготовить новое выступление с Её стороны, подвергнутое предварительной обработке и вполне правоверное. Ею вообще следует заняться: по-видимому, она представляет собой весьма ценный материал, из которого куются общественные работники, и они пропустили незамеченным такого человека! Всё это секретарь райкома ставил им на вид и, заканчивая разговор, просил поставить Его в известность, когда состоится следующее общее собрание, которое он желает посетить, чтобы лично убедиться, в каком, так сказать, стиле протекают у них эти собрания. Члены президиума удалились весьма сконфуженные. Один из них сказал другому:
- Я знала, что в виноватых останемся мы. А тут Ещё как нарочно пересмотр конфликта товарища Кадыра с хирургом Муромцевым; как бы не получился вид придирки, Если заденут боком медсестру.
- Бросьте, товарищ! Это дело совсем другое, которое началось прежде; оно гораздо серьёзней и к этой Елизавете Георгиевне отношения почти не имеет. Не мы и подняли Его, а не дать Ему ходу было невозможно, поскольку хирургу брошено такое обвинение, как расовый и классовый подход при подборе сотрудников.
Ёлочка шла с собрания домой с горевшими щеками и тревожно колотившимся сердцем. “А вдруг придут арестовывать? Я была, пожалуй, слишом смела! Это прозвучало как вызов! Придут! Я не боюсь за себя: я одинока и всё равно несчастлива, но в дневнике упоминается Его имя, намёки на Его прошлое... нетрудно будет установить, о ком идёт речь... Погубить Его теперь, когда он, наконец, счастлив... немыслимо! Сжечь дневник? Но я точно спалю свои крылья, своё сердце, которое на дне этих строк. Нет. Надо спрятать на некоторое время. Если придут – так в ближайшие дни. А вдруг они уже там?“
Увидев зелёный глаз свободного такси, она подозвала Его и через пять минут уже вбежала в квартиру – всё спокойно! Прошмыгнула к себе и схватила дневник: шесть толстых клеёнчатых тетрадей! Куда их деть? Она присела на стул, обводя глазами комнату. “Снесу в дровЯной сарай, благо он только мой и ключ только у меня. Тетради упакую и заложу в дрова, а ключ запрячу, чтобы на глаза не попался. Решено!“
Выполнив задуманное со всеми предосторожностями, она несколько успокоилась, но всё-таки не спала ночь, тревожно прислушиваясь. “Лагерь! Всегда на людях, всё время под конвоем! Непосильный труд, голод, издёвки! Когда подошло так близко – делается страшно! Я больше всего ценила всегда тишину и одиночество... Но ведь страдал же он и тысЯчи других! Почему мой жребий должен быть лучше?..“
На следующий день было восересенье, по обычаю она обедала у своего дяди. Не слишком любила она эти обеды. Тётка была холодная и несколько чопорная дама; разговор шёл обычно принуждённый; но это был Единственный родственный Ей дом; в котором родными казались даже тёмно-ореховые строгие стулья, мрачный буфет и обеденный стол, даже кружево у горла тётки. Сам дядя, Владимир Иванович, вызывал в ней чувство не столько любви, сколько уважения и родственного тщеславия. Ей нравились Его офицерская осанка, ореол незаменимого специалиста, которым он был окружён в больнице, и повелительная манера разговора на операциях, когда в перчатках и в маске он отдавал короткие отрывистые приказания Ей и окружающим Его ассистентам. Неуклюжие молодые врачи, похожие больше на фельдшеров (льчш), составляли фон, на котором он так выгодно выделялся;/ двое людей, во всяком случае Ёлочка и швейцар, хорошо понимали это!
С дядей Её связывали воспоминания о Белой армии и Крымской трагедии; и только она знала, до какой степени непримиримо он был до сих пор настроен в отношении “красных“. Он оперировал когда-то Олега и, быть может, подозревал частицу Её тайны, хотя никогда ни одним словом не касался этой темы. Она шла и думала: рассказать Ему о случившемся или умолчать? Старая домработница из прислуг старого времени приветливо закивала Ей, открыв тЯжёлую дверь. Ёлочка любила эту женщину, которая частенько совала Ей пирожки и булочки собственного изготовления, чтобы она могла полакомиться ими дома. Во всём этом было что-то своё, давнее, пришедшее Ещё из детства; заново ни с кем не могли бы установиться подобные отношения при Её нелюдимом и независимом характере. Войдя в столовую, где уже был накрыт стол и стояли аппетитные закуски, Ёлочка увидела тётку, которая тотчас зашептала Ей:
- У нас неприятности, Ёлочка! Очень большие неприятности! Боюсь загадывать, чем это кончится! Они попросили у нас чернила и бумагу и написали донос на нас же!
Вышедший в эту минуту из соседней комнаты Владимир Иванович поцеловал Её, по обыкновению, в лоб и сказал:
- Сядь и выслушай.
Донесли соседи по квартире, хирург и Его жена не сомневались в этом.
Прежняя большая квартира Муромцевых давно уже была превращена в коммунальную, но две комнаты Ещё оставались за ними и были предметом зависти. Столяр с женой и рабочий-путиловец, занимавшие меньшую площадь, уже несколько раз грозились, что “упекут“ старого буржуя, и вот на днях сфабриковали донос, сообщая, что Муромцев “терпеть не может советскую власть и завешан портретами Николая II“;/ одновременно они отправились в больницу и заЯвили о том же в месткоме, а между тем, незадолго до этого назначенный к Муромцеву в ассистенты молодой врач Кадыр/ счёл нужным сигнализировать туда же, что Муромцев заядлый расист, который терпеть не может нацменьшинства, строит Ему всевозможные придирки, а себя старается окружить только русскими, выбирая их из штатов прежней царской армии:/ бывшую сестру милосердия, свою племянницу, и бывшего военфельдшера, которого до сих пор будто бы заставляет вытягиваться перед собой. Этого оказалось достаточно, чтобы местком заварил кашу. Завтра дело это должно разбираться на расширенном собрании месткома/ в присутствии администрации, и он обязан Явиться со всем штатом своей операционной. Ёлочка только тут понЯла, как некстати было Её выступление! В течение всего обеда обсуждали и перетолковывалн варианты нападок, приготавливаясь к защите. Никто однако не предполагал возможности обыска или ареста, и Ёлочке стало совестно за свою панику.
На следующий день после окончания работы/ Явились в помещение месткома на разбор дела.
В белом халате и косыночке, закусив губы и сжав сложенные на коленях руки, Ёлочка сосредоточенно вслушивалась в ту паутину, которой старательно опутывали старого хирурга. «Это правда, он их ненавидит, правда, что он деспотичен и не выносит противоречий, но они ничего не прощают Ему за то удивительное мастерство, с которым он спасает людей;/ они воздвигают преграды из мелочей и не видят главного. Можно подумать, что они целью своей поставили подвести под него мину“, - думала она. Своей величавой осанкой, серебрЯной головой и седыми холёными усами дядя Ей напоминал затравленного льва. Три главных противника - предместком товарищ Иванов со своей тупой плоской физиономией, злобный киргиз Кадыр и маленький местечковый Еврейчик Айзюкович изощрялись, как только могли, в Ехидных вопросах.
- А вот расскажите-ка нам, товарищ старший хирург, как вы там, в Белой армии у чёрного барона, всем вашим операцпонным штатом спасали царское офицерьё.
- Спасал. Я - врач и целовал крест, кончая Академию, что никогда ни одному человеку не откажу в помощи. Я эту работу продолжаю и теперь, и какая бы власть ни была - останусь при ней. Туг говорили про портреты Николая Второго, я знаю, от кого это исходит: мой сосед, столяр, видел у меня монографию Серова, в которой Есть портрет государя-императора. Уж не должен ли был я вырвать Его и тем испортить издание?
- А отчего вы никогда общих собраний не посещаете? Как-то это не по-советски выходит.
- Не хочу: я привык делом заниматься, а не Язык чесать. Вы на этих собраниях из пустого в порожнее переливаете, а мне это не интересно. Мне время слишком драгоценно.
- Вот говорят о вас, что вы не любите слова “товарищ“ и никогда не произносите Его. Тоже очень показательно! Советскому человку это слово дорого.
- А я не советский человек. Мне шестьдесят пять лет: пЯтьдесят лет моей жизни приходятся на Царскую Россию; у меня сложились определённые привычки, и я не намерен ломать себя в угоду вам. Советское государство нимало не пострадает, Если я назову мою санитарку Пашей, а не «товарищем». Наша почтенная Пелагея Петровна, во всяком случае, на это не жалуется.
- А правда ли, что санитар Михаил Иванович/ эксплуатируется вами на дому и до сих пор вытягивается перед вами в струнку, именуя «высокоблагородием»?
- Чепуха! «Высокоблагородием» никогда не называет, а выправка военная у Михаила Ивановича останется до последнего дня жизни, как и у меня, - это не забывается у старых служак.
- Штат-то вы себе подбираете всё из царской армии, своими людьми себя окружать желаете, а человеку, которого к вам назначила парторганизация, с вами житья нет!
- Этот человек не годится в хирурги. Я сам видел однажды, как он уже приготовленными к операции руками почесал себе нос, а после поднЯл их и держал как стерильные. Я сначала не показал виду, что заметил, и он уж готов был начать оперировать, Если бы я не устроил скандал. Это - нарушение хирургической этики, неслыханное в нашей практике, это - преступление! Моя врачебная совесть не разрешает мне допускать такого человека к операционному столу. Другой раз я сам увидел на нём клопа;/ в таком виде не Являются в операционную - надо сначала вырасти в культурном отношении. Мне всё равно, кто он - русский, Еврей или киргиз - я бы и русского так же осадил. Было ведь, что я забраковал товарища Синявина, которого вы так же опрометчиво подсунули мне в ассистенты. С врачами-ЕвреЯми я всегда великолепно ладил: ваше обвинение в расизме не имеет под собой почвы. А что касается племянницы - мы с ней сработались, как и с Михаилом Ивановичем. На операциях она понимает меня с полуслова; она безошибочно угадывает, какой по ходу операции требуется инструмент, и протягивает мне Его, не дожидаясь просьбы; вы - профаны в этом деле и не понимаете, сколько значат в нашем деле секунды, когда человек лежит под хлороформом и я слышу от врача-наркотизатора, что пульс слабеет! С Елизаветой Георгиевной мы довели до минимума процент послеоперационных нагноений. Ни с кем мне уже не нала-дить так работу! Дело не в родственной опеке: в другой операционной Ей было бы и спокойней и выгодней, я требователен и строг;/ я ни разу не отметил Её в приказе ни премией, ни благодарностью, которую она, безусловно, заслуживает огромной добросовестной работой,/ - я боялся обвинений в родственном пристрастии, я знал, что вы сейчас же готовы загалдеть и заулюлюкать. А между тем мне хорошо известно, как заискивают хирурги перед операционными сёстрами. Я уже стар, чтобы привыкать к новому человеку в такие невероятно ответственные минуты,/ я работать могу только с ней. А впрочем, вы, с вашими деревянными нервами, разве можете понять хоть что-нибудь?
Ёлочка в первый раз слушала оценку себе из уст своего дяди, и радостная гордость зажгла румянцем Её щёки. На Еврейчика речь старого хирурга, по-видимому, произвела впечатление, он завертелся на месте и заговорил уже гораздо мягче, забавно разводя руками: - Да вы не волнуйтесь, товарищ хирург! Берегите своё здоровье! Вы этак сердце себе уходите. Мы умение ваше очень даже ценим, мы Ещё с вами договоримся, и все будут нам завидовать.
Но двое других не столь склонны были к уступкам.
- Товарищи, взвесьте, что мы имеем на сегоднЯшний день в доверенном нам партией учреждении, - заговорил, подымаясь, предместком, - мы имеем Ячейку царской армии, которая образовала содружество, не допуская в него посторонних. На собраниях они не бывают, профорга между ними нет, сборщиков мопра и союза и рабочий контроль/ хирург из операционной прогоняет, не стесняясь, заЯвляет: «Вон с моей территории». В соцсоревновании они не участвуют. Недопустимое в советской жизни Явление! Конечно, без специалистов царского времени нам Ещё лет десЯть-пЯтнадцать не обойтись, но ведь нельзя же их держать такой сплочённой массой! Взгляд партии на это известен: прослоить рабочим элементом, разбросать в разные точки и - контроль, контроль, контроль! Я ничего не говорю: товарищ медсестра Муромцева и Михаил Иванович Ещё молодые люди, старательные работники, подают большие надежды, их Ещё перевоспитать можно, но заведующий операционной создаёт обстановку недопустимого самоуправства, вредно влияет на окружающих и упорно изолируется в своей среде. Нельзя допустить, чтобы он продолжал своё вредное дело! Явный подбор сотрудников, товарищи! Вот недавно, когда пустовало место фельдшера приёмного покоя, он нам рекомендовал одну гражданочку: латинский-де знает, ну, и грамотность абсолютная, примите за моим ручательством! А на деле что оказалось, товарищи? У дамочки этой муж взят недавно в лагерь как вредитель, а сама она в прошлом тоже царская сестра милосердия, и притом церковница: дочка и сын к ней на службу забегают, мне их разговоры передавали: «Мы тебя, мамочка, будем ждать на трамвайной остановке, чтобы поспеть на всенощную (шн) к “Господи воззвах“. А раз дочка прямо из церкви сюда; да втихомолку просфору суёт: «Мы за здравие папочки вынули...» И это в стенах учреждения, товарищи! Вот каковы ставленники нашего хирурга! Уж лучше мы обойдёмся без абсолютной грамотности, своими силами. Не пробуйте отрицать, гражданочка, верные люди передавали!
Ёлочка взглЯнула на даму с проседью, сидевшую у самой двери: она работала Ещё недавно, и Ёлочка сначала удивилась Её присутствию на собрании, так как прЯмого отношения к операционной она не имела. Всё время, пока говорилось о ней, эта дама оставалась спокойна, но при последних словах предместкома встрепенулась и попросила слова.
- Товарищи, я отрицать не собираюсь, я действительно посещаю церковь и не перестану этого делать. Но старший хирург Муромцев не имел понятия об этом; он знал, что мне трудно без мужа с детьми - вот всё, что Ему обо мне известно!
Ёлочке понравилось то спокойное достоинство, с которым незнакомка произнесла эти слова, и она с возрастающей симпатией Ещё раз оглЯдела Её лицо и силуэт.
Когда предложили высказаться санитару Михаилу Ивановичу, тот вскочил и заговорил с манерой старорежимного унтера;/ целью своей он, по-видимому, ставил защитить хирурга, но, в сущности, только напортил:
- Так что мы от товарища старшего хирурга плохого никогда ничего не видали! Коли говорят, я перед ним вытягиваюсь, могу доложить, что никто меня к этому не вынуждает; а я сам рад стараться, потому как приобвык почитать товарища господина хирурга смолоду. А Ежели я им по выходным дням паркет на квартире натираю, так это по моей доброй воле, и за то они мне платят со всей щедростью. Могу доложить, что ни с кем работа так складно у нас не пойдёт, как с их благородием... товарищем Владимиром Ивановичем, - и сел.
- Пожалуйста, молчи хоть ты, - тихо сказал Ёлочке Владимир Иванович.- Всему, что ты скажешь, они придадут вид родственного заступничества, а сделают всё равно то, что задумали!
Они так и сделали.
На следующее утро, раздеваясь в вестибюле, Ёлочка увидела даму с проседью - фельдшера приёмного покоя, которая надевала шляпу перед зеркалом, собираясь уходить. Они поклонились друг другу, и дама сказала:
- Возвращаюсь домой: меня отчислили с работы даже без предупреждения.
- Как? Уже!
Она кивнула и двинулась, чтоб уходить.
- Подождите... у вас дети... что же вы будете делать?
- А это - как будет угодно Богу! Я только беспокоюсь, что из-за меня получились неприятности у Владимира Ивановича! - и, кивнув Ёлочке, она вышла.
В операционной в этот день всё как будто Ещё оставалось по-прежнему, и даже Михаил Иванович продолжал вытягиваться, отвечая: «Так точно! Изволите видеть... слушаюсь...» Кадыр в белом халате угрюмо косился на хирурга и фельдшера, но молчал, безропотно исполняя все распорЯжения. Но на следующий день сотрудники были поражены неожиданностью: пробило десЯть, а идеально точный хирург не показывался. Испуганная Ёлочка побежала было к телефону, но на пороге столкнулась с директором и Кадыром, который следовал за ним по пЯтам;/ предчувствуя недоброе, она остановилась. Директор Залкинсон, худой, длинный, с вкрадчивыми манерами, заискивающе-вежливо поздоровался с каждым сотрудником, начиная с санитарки, и представил всем нового заведующего. Вслед за этим он повернулся к Ёлочке, которая словно приросла к стене, и спросил:
- Вы читали приказ по больнице от семнадцатого ноЯбря?
- Нет, - пролепетала она.
- Согласно этому приказу вы переводитесь в операционную на женское хирургическое, где, смею надеЯться, будете работать с тем же рвением и аккуратностью.
Она молчала, вся дрожа от бессильного негодования.
Через полчаса, прощаясь с сотрудниками, Ёлочка расцеловалась с санитаркой и Михаилом Ивановичем и молча прошла мимо Кадыра, не удостоив Его взглядом как пустое место.
Прямо после работы она побежала к дяде и застала всё в доме вверх дном: Ей показали повестку о высылке в Актюбинск в трёхдневный срок. Что было началом чего: пошло ли дело в гепеу из месткома или жакта/ или как раз обратным путём - трудно было сказать, притом это не меняло дело. За три дня, предоставленные на сборы, Ёлочка совершенно измучилась: она бегала по комиссионным магазинам, где распределяли вещи и получала квитанции, которые выписывались на Её имя, так как Ей поручалось высылать деньги в Актюбинск по мере распродажи вещей. Множество мелочей из фарфора и бронзы дядя и тётка подарили Ей, несмотря на Её горячие возражения, многое из обстановки было запаковано и цриготовлено к отправке, а Ей вменялось в обязанность выслать это Муромцевым, когда они найдут себе помещение и известят, что устроились.
- Я нигде не пропаду, - говорил старый хирург, - а вот они Ещё не раз вспомнят меня, когда в палатах
у них начнутся смертные случаи от послеоперационного сепсиса [сэ]. Бог видит, как я опасаюсь этого.
На вокзале, прощаясь со стариком, Ёлочка поцеловала Ему руку. «Ведь это та рука, которая спасла жизнь “ему“ и стольким другим!» - подумала она при этом. Как ни мало были они близки, что-то всё-таки оторвалось от Её сердца, когда тронулся поезд и за стеклом в последний раз мелькнула седая голова, в которой были родные черты. Теперь она оставалась совсем одна, а рвение и интерес к работе были снова подточены.
Вернувшись с вокзала в свою комнату, она ощутила приступ острой тоски, а множество красивых безделушек на комоде и на пианино/ не утешали, а ранили сердце. Пометавшись по комнате, она вспомнила, что сегодня урок музыки, и ухватилась за мысль увидеть Юлию Ивановну и рассказать о случившемся: Юлия Ивановна, Единственная во всём Ленинграде, знакома была с Её родными и могла посочувствовать Ей. Схватив ноты, она побежала в музыкальную школу. В классе за роялем, как обыкновенно в этот час, сидела Ася. Ёлочка забилась в уголке, отложив разговор до той минуты, когда придёт Её собственная очередь. Ася показалась Ей в этот раз немного бледнее, но опять исключительно хорошенькой, может быть потому, что сидела она к ней trois quarts (Примечание – В три четверти (фр.)), который так выгодно выделял точёный носик и длину ресниц;/ так же, как в дни первого знакомства, она очаровательно щебетала, и трудно было поверить, что эта девочка с косами - замужняя дама. По-видимому, играла она очень хорошо. Юлия Ивановна молча прослушивала вещь за вещью, всецело захваченная артистичностью исполнения. Когда Ася кончила, старая учительница сказала:
- Мне хочется вас поколотить!
С наивным удивлением поднЯлись на неё Ясные глаза.
- Да, да! - продолжала, отвечая на этот взгляд, Юлия Ивановна, - у вас такой большой самобытный талант, а вы Его зарываете в землю. Я говорила о вас вчера с профессором: он вполне согласился со мной и, кажется, разбранил вас на последнем просмотре?
Ася засмеялась:
- О! Да Ещё как! Он стучал кулаком по роялю и кричал: «И зачем вам понадобилось выходить замуж в девЯтнадцать лет!» Как будто моё замужество может мне в чём-то помешать! Мой муж так любит музыку; каждый раз, возвращаясь со службы, он спрашивает, достаточно ли я играла, и огорчается, Если меньше положенного времени.
- Я вам вполне верю, дитя мое; но усидчивости вам всё-таки не хватает. Вы всё берёте минутным вдохновением и очень большой музыкальностью. Но техническое совершенство не придёт само собой. Вот этот пассаж у вас шероховат, потому что вам не хватает беглости – и это при такой удивительной, волшебной лёгкости вашего прикосновения! Если мы огорчаемся вашим ранним замужеством, то только потому, что новые интересы и обязанности отвлекут вас Ещё больше от рояля, которому вы и так отдаёте недостаточно времени. Если у вас будет семья – кончено!! В наших условиях достаточно одного ребёнка, чтобы на занятиях поставить крест! Теперь такая трудная жизнь!
Ася, вся розовая, молча собирала ноты. Ёлочка пошла было к роялю и вдруг с ужасом увидела, что Ася, вместо того, чтобы уходить, садится на Её место в уголке. Играть при Асе Ей, с Её деревянными пальцами и фальшивыми нотами, которых она не слышит!.. И она тревожно спросила:
- Почему вы не уходите домой?
- Я жду Олега и Лёлю: мы сговорились встретиться здесь, чтобы идти всем вместе к Нине Александровне на день рождения, - ответила Ася и, по-видимому, угадав своим тонким чутьём, что Ёлочка стесняется при ней играть, выхватила книжку, в которую уткнулась. Ёлочка села, но почувствовала себя закрытой: она уже не могла говорить о себе! Минута шла; всё, что принадлежит Ей, показалось Ей опять непередаваемым: облечённое в слова, оно никогда не покажется так значительно и красиво, как всё, что касается Аси, оно не будет “похоже“, а параллельно с этим Ей самой оно слишком дорого, чтобы растрачивать почти напрасно перед чужими. Она уныло принЯлась за инвенцию, заранее извиняясь, что ничего не успела выучить. К Её счастью, Ася почти тотчас выскочила из класса, заслышав лёгкий стук в дверь. Через четверть часа, однако, в подъезде музыкальной школы/ Ёлочка снова наткнулась на Асю же – та стояла вместе с Лёлей, поджидая Олега, задержавшегося на службе. Невольно вместе с ними всматриваясь через стекло в заснеженную улицу, Ёлочка медлила в насторожённом ожидании. Вот он поЯвился, наконец, весь засыпанный снегом и, наверно, промёрзший в той же старой шинели. Она занесла в раскрытую душу – прямо в бездонную глубь – жест, которым он приветствовал Её, черты и голос... но словно нарочно в этот вечер, когда она была так покинута и печальна, они, все трое, затеЯли глупую возню в сугробах у подъезда/ на обычно пустынной улице имени Короленко, где помещалась школа. Девочки вдвоём набросились на него, стараясь повалить в сугроб, и стали засыпать снег Ему за воротник. Ёлочка с досадой наблюдала эту молодую возню, которая, с Её точки зрения, так не шла к нему. “Они забывают, что у него плеврит, и простудят Его этим снегом!“ – думала она с болью в сердце.
Внезапно Ася отделилась от остальных и, подбежав к раскатанной ледЯной дорожке, лихо прокатилась по ней, звонко смеясь; но у самого конца поскользнулась и кувырнулась в снег. Олег бросился к ней.
- Ушиблась? СтрЯхнулась? Надо быть осторожней! Сколько раз все объЯсняли тебе! – повторял он, отряхивая Её пальто. – Вот теперь пойдёшь под конвоем: берите Её Лёля, за одну руку, а я за вторую!
Ёлочка вслушивалась в эти тревожные реплики, и смутное подозрение зародилось в ней;/ через несколько минут оно превратилось в уверенность: поравнялись с кондитерской, и Олег вошёл, а девочки остались около двери; Ася вздохнула и сказала:
- Сколько у Нины Александровны будет, наверно, вкусных вещей, а мне опять ничего не захочется!
Лёля сказала:
- А ты не думай про “это“. Бабушка ведь тебе говорила, что Есть непременно нужно и что натощак мутит Ещё больше!
“Так вот в чём дело!“ – подумала Ёлочка. Простившись на ближайшем углу, она шла и раздумывала над новым открытием с неожиданно возродившейся злобой: “Вот и дошалилась в своём “палаццо“! Вольно же! Как Ей теперь неловко и стыдно, а в перспективе уродство и эти ужасные роды, о которых и подумать-то страшно! Ну что ж, каждый выбирает то, что Ему нравится! Дети – такая тоска беспросветная! Вот тебе и красота и талант! Ну, да и Его осудить можно: не сумел уберечь Её. Ведь живут же другие, не имея детей! Я в этом ничего не понимаю, но какие-то способы Есть!“
Решительно всё складывалось так, чтоб доконать Её! Из музыкальной школы она торопилась на службу, где в восемь вечера должно было состояться общее собрание;/ Ёлочка очень редко посещала эти собрания, но теперь решила почтить Его своим присутствием, и не потому, что испугалась обвинений в антисоветской настроенности, - нет! Она подозревала, что на собрании станут опять трепать имя Её дяди, и считала себя обязанной вступиться за честь отсутствующего теперь, когда Его запрет уже был не властен над ней. Она терпеливо высидела всё собрание, но ничего достопримечательного не произошло; под конец стали раздавать премии особо отличившимся работникам: кому “Капитал“ Карла Маркса, кому ордер на костюм, кому путёвка в однодневный дом отдыха;/ Ёлочка только что встала, чтобы уйти, как вдруг услышала своё имя... остановилась, не веря ушам! Она в списке премируемых, она!.. В эту минуту на эстраде показались калоши, которые, передавая через головы, торжественно вручили Ей – вот благодарность, которую она заслужила! Ничто, стало быть, не угрожает Ей, никто даже не считает Её “враждебным элементом“! И вместо того, чтобы облегчённо вздохнуть, она почувствовала, как вся жёлчь всколыхнулась в ней! Что же это? Насмешка? Не нужно Ей этой жалкой благодарности хамов, которые только что так расправились с человеком, который один стоил больше, чем все они вместе! Зачем Ей эта благодарность, и неужели они не видят, как она презирает их, неужели мало презрения звучало в Её недавней речи? Чаша мученичества опять проходила мимо Её уст! Она словно бы навсегда застрахована от “их“ гнева – да почему же это? Её Яростная ненависть никого не тревожит, Её не считают ни опасной, ни враждебной... Да неужели же она уж такое ничтожество?! Вот обида горше всех прежних!
Она подымалась по лестнице в свою квартиру, когда услышала детский голос:
- Здравствуйте, тётя Лизочка!
Восьмилетняя школьница, дочь соседки, догоняла Её, подымаясь через ступеньку. Ёлочка равнодушно пробормотала: “Здравствуй“, - и одновременно подумала: «Какая я тебе «тётя»! Чисто пролетарская замашка обращаться так к каждой особе женского пола».
Покрасневшие от холода ручки цеплялись за перила, и девочка упорно равняла шаг по шагу Ёлочки, по-видимому, желая заговорить.
- Ты отчего сегодня так поздно возвращаешься, Таня? - выдавила наконец Ёлочка.
- А у нас сегодня тоже собрание было, посвЯщенное смертному приговору, - с важностью ответила девочка.
- Что?! - Ёлочка остановилась, как вкопанная.
- Да, мы тоже руки подымали. Наша классная воспитательница объЯснила нам, какие эти люди враги Советской власти, и мы все до одной проголосовали «за», - лепетал детский голос.


Глава восьмая

Нина переживала тревожное время. Первый месЯц по возвращении она пребывала на высотах собственного «я», в ней напрЯжённо пульсировал Её внутренний душевный мир и большая, горячая любовь. Вспоминая свою поездку и трудности, которые Ей пришлось преодолеть ради любимого человека, она с радостным удовлетворением сознавала, что заслужила то уважение, которым Её окружили Наталья Павловна, Ася, мадам, Олег, Аннушка, даже тётка и Мика;/ впрочем насчёт последнего она не была уверена - возможно, Ей это только казалось на первых порах. Рассказывать Наталье Павловне все детали пережитого и перевиденного доставляло Ей невыразимое наслаждение, а нежность старой дамы частично вознаграждала Её за отсутствие любимого человека. Каким вниманием Её окружали всякий раз, когда она приходила в дом к своей свекрови, и как приятно было слышать Её голос, спрашивавший по телефону: «Здоровы вы, Ниночка? Я уже два дня не видела вас», или щебет Аси: «Бабушка велела передать, что вы сегодня у нас обедаете!» Нина была одинока так долго, что теперь каждая самая небольшая забота Ещё и Ещё отогревала чуть не погубленное морозами сердце, отходившее в тепле. Ей нигде не хотелось бывать кроме этого дома;/ в угоду Наталье Павловне она перестала подкрашивать губки - привычка, которую приобрела на сцене, а волосы стала причёсывать a la cavaliery (Примечание – Под наездницу (фр.)), как в юности,/ ни на каких поклонников она не желала обращать внимания;/ даже пение всего больше доставляло Ей наслаждение в присутствии Натальи Павловны, под аккомпанемент Аси.
Так длилось весь первый месЯц. Вслед за этим начались осложнения,/ они поползли как грозовые тучи и обложили всё небо с четырёх сторон. Началось с очередной анкеты, которую Ей пришлось заполнять новыми данными в связи со вторым замужеством. Заполняя графу за графой она, содрогаясь, замечала, что картина получалась Ещё хуже, так как сведения о Димитрии вписывались по-прежнему, а к ним прибавлялись новые, столь же сомнительные! Раньше графу «где и на какой должности работает в настоящее время муж» она прочёркивала; теперь Ей пришлось чёрным по белому писать: «В настоящее время муж находится на положении ссыльного в Томской области». Анкета испортила Ей день;/ Едва лишь усилием воли она отогнала хмурые мысли, как нашла у себя на столе приглашение в гепеу. После тревожного совещания с Олегом и бессонной ночи/ она отправилась туда и высидела длительный разговор tete-a-tete (Примечание - С глазу на глаз (фр.)) со следователем, который выслушивал, высматривал, вынюхивал, не доверяя, по-видимому, ни одному Её слову. Детальные придирчивые расспросы по поводу Её мужа и беглые скользкие по поводу личности Олега/ составляли основу допроса. Выручало лишь то, что гибель Димитрия, как неопровержимый факт, о котором она могла говорить, не боясь запутаться, была вплетена в Её жизнь, и она могла ссылаться на многих свидетелей своего горя и вдовства. Заранее инструктированная Олегом, она выпуталась, не противореча Его показаниям, и, стараясь ободриться, говорила себе: “Будь, что будет! Надо стать такой же фаталисткой, как Ася и Наталья Павловна!“
Но как раз на другое утро на репетиции в Капелле поЯвилась новая солистка сопрано, которая разучивала те же партии, что она сама. Голос Её значительно уступал голосу Нины и диапазоном, и качеством звука – на этом дружно сошлись все –/ тем не менее новая дива очень уверено продолжала разучивать партии Нины, и у администрации, видимо, составились какие-то планы относительно неё. “Может быть, хотят иметь дублёршу-заместительницу, а может быть, намерены спихнуть меня в недалёком будущем!“ – думала Нина и, вспоминая свою анкету, начинала против воли волноваться. В хоре новую артистку прозвали “гробокопательницей“ и относились к ней непрязненно;/ Нина была этим тронута, но это не рассеивало Её опасений. Так длилось с неделю. Вслед за этим случилось, что она встретила раз у графини Капнист пожилого морЯка – человека из прежнего общества, судя по Его манерам и по дому, в котором они встретились. Он работал педагогом в военно-морской академии, но оказался любителем музыки и, узнав в Нине солистку Капеллы, расцеловал Ей ручки, выражая восхищение Её голосом и спрашивая, когда он сможет опять Её услышать? Не подумав, она дала Ему свой телефон, разрешив осведомляться о дне концерта. И он, вот уже три дня подряд названивал Ей, уверяя, что не может дождаться концерта, в котором она будет петь. К такому факту вполне можно было отнестись безразлично, но Нину тревожило и смущало, что она опять с некоторым интересом думала о новом поклоннике, а этот последний от телефонных звонков перешёл между тем к визитам;/ она задумала было Его остановить и шутливо, но с твёрдостью сказала:
- Оставьте ваши попытки... С некоторых пор я холодна, как рыба.
Но старый волокита, наклоняясь к самому Её уху, шепнул:
- Сударыня, что может быть лучше холодной рыбки под старым хреном!
Это Ей показалось настолько остроумным, что она против желания рассмеялась, и вся серьёзность Её отказа сошла на нет.
Весь последующий вечер она и Марина обсуждали эту милую и элегантную дерзость, находя Её очаровательной, и хохотали рядышком на диване,/ причем обе уже понимали, что холодной рыбке неминуемо быть под указанной приправой. Мало того: Нина поймала себя на мысли, каким образом устроить половчее знакомство этого человека со своей belle mere (Примечание – Свекровью (фр.)) и Асей, которые, конечно, будут на Её концерте... Отрекомендовать своего поклонника старым знакомым неудобно, так как эта заведомая ложь всегда может выплыть наружу... Не знакомить вовсе? Но это означает выказать пренебрежение... Притом она несколько опасалась проницательных глаз Олега. Короче говоря, целость и Ясность Её духа были нарушены. Четвёртое осложнение было самое серьёзное: несколько дней она подозревала, потом уверилась, что у неё началась беременность... Как давно и упорно мечтала она о ребёнке! Сколько было ссор с Сергеем Петровичем из-за Его “осторожности“, и вот она получила то, чего хотела, и в качестве зарегистрированной жены могла не страшиться ни упрёков, ни пересудов. И вот теперь, когда это, наконец, совершилось, тоскливое смЯтение охватило Её! Как пойти на новые трудности, которых и так больше, чем она в состоянии вынести! Прежде всего: она очень скоро не сможет петь и придётся брать полугодовой отпуск, а “гробокопательница“ тем временем пустит корешки и войдёт в силу... А потом? Средств к жизни нет, бросить службу невозможно, оставлять же ребёнка не на кого;/ отдать в Ясли значит таскать по трамваям в любую погоду и доверить чужим людям. Молока у неё может не оказаться, а с прикормом так много возни... Правильной семейной жизни у неё никогда не будет: Сергею Петровичу вернуться не разрешат, - ребёнок свяжет Её по рукам и ногам...
Но вот другая сторона дела: на днях Ей исполнилось тридцать три года; Если не быть матерью теперь, то, в конце концов, станет поздно: неизвестно, когда она снова встретится с мужем. Ребёнок... девочка! Ей всегда хотелось девочку... Короткое платьице, кудряшки, большой бант на голове... Дочка сидит у неё на коленЯх и обнимает Её шею мягкими ручками... От радости с ума сойти можно! Почему же она молчит и не шлёт мужу восторженного письма, хотя Ей известно Его желание? В Её молчании уже Есть что-то предательское по отношению к крошечному существу, которое кристаллизуется в глубине Её тела: она не жжёт позади себя мостов, чтобы сохранить за собой возможность отступления! Что же она задумывает? Истребление?
“Во мне два человека: одна – та, которая была в молодости с Димитрием и с Сергеем в Сибири,
другая – артистка, уже подпорченная. Если бы Сергей был здесь, я бы не стала изменять Ему – Бог видит, он мне дороже всех! Но я одна; горя было так много, а жизнь коротка. Лучшие мои годы уже позади, я похоронила их в Черёмушках, заливаясь слезами... Теперь уже недолго я буду красива! Наталья Павловна и Ася – весталки с рыбьей кровью – с их точки зрения существует муж и больше никаких мужчин в целом свете, а измены – выдумки бульварных романов... А мне так мучительно хочется счастья! Если оставить беременность, новый флирт отметается сам собой... Решить нужно теперь же: шестинедельную беременность прервать легко, а потом самой уже ничего не сделать! “
Она открыла свою тайну Марине и ожидала, что Марина повторит Ей все те доводы, которыми она себя убеждала, но Марина долго молчала.
- Не знаю, что сказать, что посоветовать... Минута, когда я лежала на этом ужасном столе и слышала скребущий, хрустящий звук, с которым скребли мои внутренности, самая тЯжёлая в моей жизни! Помни. Совет могу дать только один: Если ты не решила, что сделаешь, подожди говорить о беременности Наталье Павловне и Ему писать подожди. ПонЯла?
- Да, да. Крнечно, - ответила Нина, но потом, вспоминая эти слова, видела в них что-то недостойное. Особенно остро она почувствовала это, когда пришла на другой день к Наталье Павловне. “Я не заслужила ни любви, ни ласки этой благороднейшей матроны! – сказала она себе – Мы с Мариной говорили как заговорщицы.
Ей было как-то не по себе: она не могла смотреть старой даме в глаза и довольно быстро простилась. На следующий день она больше обыкновенного устала и издёргалась на работе и, возвращаясь, чувствовала себя совсем разбитой. Идти к Наталье Павловне или домой? Дома будут осаждать те же мысли, но Если идти к Наталье Павловне, то уж тогда открыться Ей, иначе она не сможет встретиться с ней глазами, как накануне, и всё равно убежит под тем или иным предлогом. В ночь на этот день она видела во сне морду Демона, которая совалась к ней, насторожив острые уши, и лизала Ей руку. С собакой этой у Нины связывалось воспоминание о собственном мужестве и самоотвержении и оно было отрадно Ей! “Решиться всё-таки на подвиг: стать матерью в этих труднейших условиях? Мужественно скрывать от Сергея свои трудности и радовать изгнанника известиями о ребёнке, а на всём своём, личном, поставить крест? Во всех меня окружающих близких я найду моральную поддержку и не только моральную. Наталья Павловна ничего не пожалеет, чтобы помочь мне. Притом ведь не выдумка же это, что лучший, очищенный поступок несёт великую награду сам в себе, а дурной – внутреннее возмездие, от которого бежать некуда. Решиться?“
Подымаясь по лестнице, она воображала себе, как будет сейчас ласкать, ободрять и утешать Её Наталья Павловна, Если она Ей скажет. Ей так хотелось любви и ласки!
“Скажу. Отрежу себе дорогу к отступлению.“
Она не ошиблась в полноте участия, на которую надеЯлась.
- Не бойтесь, Ниночка, всё будет хорошо. Я помогу всем, чем только смогу. Всё, что у меня Есть – ваше. Сократить с работы вас теперь не имеют права, а через месЯц после родов вы отлично сможете петь. Ася тоже в положении. Будете приносить ребёнка к нам, а мы тут повозимся одновременно с обоими. Вместе незаметно вырастим. Увидите сами, сколько вам это принесёт счастья. Сергей рассказывал мне, что вы до сих пор не можете утешиться в потере вашего первенца – только новый ребёнок залечит эту рану. Не надо волноваться и расстраиваться. Отдохните на диване, через полчаса мы будем обедать.
С чувством большой победы над собой Нина покорно вытЯнулась на диване. “Решено. Прочь все сомнения: дочка у меня будет! Сейчас во мне что-то вроде червЯчка, но это сокровище, которое мне станет дороже всех на свете“.
Когда в комнату весело вбежала вернувшаяся из музыкальной школы Ася, Нина подумала: “Вот эта чистая душа не знала и минуты тех сомнений, которые трепали меня, грешную“, - и почувствовала прилив умиления. Ася тут же попала в водоворот дел: Её послали в булочную, после в кухню помочь мадам, после велели накрывать на стол. Напевая, она бегала по комнатам и, по-видимому, была очень далека от мысли требовать особенного внимания к своему положению.
Нина поймала Её за руку и привлекла к себе:
- Дай своё ушко, стрекоза: я скажу тебе секрет.
Головка с двумя длинными косами и блестящими глазами склонилась над диваном, и после нескольких слов, сказанных шёпотом, тотчас, как из решета, посыпались восторженные проекты, сопровождаемые прыжками и круженьем по комнате:
- Вот хорошо-то! Чудно! Чудно! Я буду Его нянчить вместе со своим! Вы будете приносить Его сюда, а я буду их забавлять, кормить, носить гулять! Олег хочет сына, а вам надо девочку! Чудно! Чудно!
На следующий день Нина встретила на улице морЯка, которым была заинтересована. Зачем это случилось? После, много раз вспоминая эту встречу, она видела в ней что-то роковое: именно тогда, когда она уже решилась на самоотречение, именно тогда! Разумеется, она не допустила ничего интимного: только позволила проводить себя и угостить пирожными в кафе; но устремлённый на неё восхищённый взгляд мужских глаз имел могущество Яда или гипноза. Природа словно мстила Ей за аскетическую чистоту тех лет, которые она провела молодой вдовой в Черёмухах. Теперь у неё было постоянное тревожное сознание уходящей жизни, недостаточно полного использования своей женской прелести и жадное желание радости. “Сергей сам виноват, он содействовал моему первому падению: мне не снились подобные отношения, пока не поЯвился он; через него я отошла от той строгости, в которой была воспитана. Он не знал тогда, что делает это на свою же беду! А теперь что делать мне с моей мЯтущейся душой!“
В этот вечер к ней пришла Марина, и почему-то, увидев Её, Нина сразу понЯла, что всё сегодня же будет кончено. Когда они уселись на Её диване за шкапом, их разговор и в самом деле напоминал разговор двух заговорщиц.
- Ну что? – спросила шёпотом одна.
- Не знаю, что делать! – ответила тоже шёпотом другая.
- Решилась на что-нибудь?
- Нет.
- Так ведь надо же решать, или будет поздно.
- Я понимаю, что надо, да не могу! Одну глупость я уже сделала: я сказала Наталье Павловне.
- Сказала старухе?
- Да. Нашла минута. Марина, я - дрянь! Как она ласкала меня и ободряла! Она строга с Асей, а со мной так необычайно мила! Это человек очень большой воли: ты не представляешь, сколько в их семье значит Её благорасположение!
- Сколько бы ни значило, решать должна только сама ты. Она тебе, положим, кое в чём поможет, но она стара; подожди, Ещё тебе же придётся вертеться около неё, Если Её хватит удар или сердечный приступ. Что она с тобой нежна - неудивительно, она больше всего на свете боится, чтобы ты не сбежала от Её сына. Пойми, это материнский эгоизм: Ей жаль сына, а не тебя!
«Его и в самом деле жаль!» - подумала Нина, глядя на оранжевый круг, падавший от абажура. И опять та же мысль, что в ней борются две души и что сейчас выходит на поверхность худшая, мелькнула в ней. «Я Ещё могу повернуть сейчас в хорошую сторону, Ещё могу... но, кажется... уже не захочу!»
Они помолчали.
- Я отговаривала тебя спешить с признанием для того, чтобы в случае, Если ты решишь ликвидировать ребёнка, сохранить полностью уважение и Натальи Павловны, и твоего Сергея. Я думала только о тебе! - сказала Марина.
- Да, да, Марина! Я понимаю, но теперь этого уж не поправить!
- Пожалуй, поправить Ещё можно: скажи Наталье Павловне, что поднЯла что-то тЯжёлое: шкаф передвигала или бельё в прачечную (шн) относила... никто не удивится в наших условиях. А может быть, ты предпочитаешь сказать прямо и лечь на официальный аборт в больницу?
- О, нет, нет! Что ты! Они не простят мне! Если уж ликвидировать, то... замести следы!
- Ну, тогда решай! Сегодня всего удобней: у тебя выходной день завтра и, таким образом, ты сможешь отлежаться, а я могу остаться переночевать и за тобой поухаживать: Моисей Гершелевич в командировке. На всякий случай я захватила три порошка хины - проглоти, а потом затопим ванну, полежишь в горячей воде. Только помни: я тебя не уговариваю! Помочь тебе я, разумеется готова, но я не уговариваю!
Утром всё было кончено. Для правдоподобия решили, что, не дожидаясь, пока забьёт тревогу Наталья Павловна, Марина сегодня же позвонит Ей и скажет, что беспокоит Её по поручению Нины, которая лежит, так как неудачно поднЯла бельё,/ но раньше, чем они привели в исполнение этот план, кто-то постучал в комнату. Марина только что подала Нине в постель утренний чай;/ Ещё не причёсанная, в халатике Нины, она подошла открыть дверь и увидела перед собой Олега.
- Ах, это вы! Извините, сюда нельзя, Нина Александровна нездорова. Может быть, вы пройдёте пока в комнату Мики? - и женским жестом ухватилась за Ещё спутанные локоны.
Отступив на шаг от порога, он смерил Её быстрым взглядом, и в Его внезапно сверкнувших глазах Ей почудилось что-то такое подозрительное и гневное, что она невольно опустила свои; интонация Его была как всегда корректна.
- Благодарю, я не буду задерживаться и беспокоить вас. Наталья Павловна прислала меня с известием, что театральный магазин купил Её страуса, и просила меня передать Нине Александровне это письмо. Что должен я сообщить Наталье Павловне о здоровье Нины Александровны?
- Подождите минуточку, Нина напишет записку, - ответила Марина.
Нина написала несколько слов - те, которые предполагалось сказать по телефону, и Олег вышел.
- Как странно! Он, кажется, что-то понЯл! Я это почувствовала по Его взгляду, - сказала Марина, садясь около Нины.- Он не задал ни одного вопроса по поводу твоей болезни, а эта фраза “что должен я сообщить“ тоже заставляет призадуматься! Ася могла Ему рассказать о твоей беременности, но он каким-то образом заподозрил именно намеренный аборт!
- Я заметила, что Олег очень проницателен, - задумчиво ответила Нина, - но он не таков, чтоб заводить сплетни и шептаться по поводу своих догадок, он будет молчать,/ меня беспокоит сейчас другое: Наталья Павловна прислала мне сто рублей, а ведь у них систематически не хватает денег: Олег работает один на четырёх, и всё-таки она прислала мне, а ведь Ася тоже в положении. О, как мне стыдно!
Они помолчали. Нина взглЯнула на подругу и увидела, что глаза Её наполнились слезами.
- Ну, перестань, перестань, Марина! Ведь для тебя не новость их любовь!
- Не новость, да. Но я подумала, она пошла на то, чего побоялась я! Он сравнивает сейчас нас, и... воображаю, как Ещё выросли Его любовь и уважение. А на меня он посмотрел недоброжелательно и, кажется, считает меня особой сомнительной нравственности, специалисткой по абортам... да как он смеет! Лучше мне вовсе не встречать Его, чем выносить такой взгляд!
В этот же день Наталья Павловна, обеспокоенная состоянием Нины, приехала к ней. Чувство стыда и раскаЯния переполнили душу молодой женщины, и она разрыдалась, припав к груди своей свекрови. Наталья Павловна приписала Её отчаЯние разбитым надеждам и опять утешала Её, говоря, что время Ещё не ушло и всё это можно поправить... она только вскользь попеняла за неосторожность. У Нины не хватало мужества признаться в своём поступке, и, хорошо понимая, что как бы крадёт любовь и уважение своей belle mere (свекрови), она всё-таки промолчала.
“Я искуплю потом всё, всё! Немножко повеселюсь одну только эту зиму, а летом опять поеду к Сергею и буду самой верной и смирной женой и самой самоотверженной матерью“, - говорила она себе, стараясь успокоить свою совесть.
Писать любимому человеку, сочиняя фальшивые фразы, оказалось очень тЯжело. Она просидела за этим письмом несколько вечеров подряд, и Ей пришлось Ещё раз пожалеть о своем признании Наталье Павловне, благодаря которому она не смогла схоронить концы в воду. Одна ложь всегда влечёт за собой другую: она всё-таки написала и послала это насквозь фальшивое письмо. Хорошо, что бумага не краснеет! После того как она опустила Его в Ящик, она с беспокойством смотрела на себя в зеркало;/ Ей казалось, что эта ложь должна будет что-то изменить в Её лице, наложив Едва уловимую печать на лоб и на глаза, подменить благородство облика. Изменений, доступных своему взгляду она не обнаружила, но всё-таки потеряла уверенность в себе.
Встречаясь с Асей и Натальей Павловной, она невольно опускала глаза, но эти чистые души, по-видимому, не разгадали ничего, настолько чужды были им мотивы, руководившие Ниной. Это успокоило последнюю, и понемногу она приобрела прежнюю манеру держаться. В одном она осталась убеждена: Олег понЯл Её насквозь! Словами было трудно определить, в чём выражалось это, а между тем в чём-то всё-таки выражалось! Как будто холоднее стал звук Его голоса в обращении к ней;/ целуя Её руку, он не столько склонялся к Её руке, сколько подносил Её к своим губам;/ при ней он, по-видимому, особенно подчёркивал своё уважение к положению Аси и даже как будто старался устроить так, чтобы Ася меньше бывала у неё одна, словно бы не доверял своё сокровище. Делал всё это он так тонко, что заметить могла одна Нина, так как нечистая совесть обостряла Её чутьё. Там, где требовалась изысканная тонкость в понимании всех оттенков обращения, оба с полунамёков отлично понимали друг лруга. Ей делалось иногда больно, а иногда досадно на него: слишком высокую мерку прилагал он к людям, и она, по-видимому, не подошла под эту мерку.


Глава девятая

У Мики были свои трудности, которые тоже нарастали crescendo (Примечание – Постепенно усиливаясь (итал.)):/ отношения Его с сестрой всё-таки не налаживались; ни о какой задушевности не могло быть и речи, вопрос всё Ещё состоял в том, чтобы прекратить Ежедневные стычки и дерзости. Нина решительно не хотела ценить тех героических усилий, которые он затрачивал на то, чтобы усовершенствовать своё поведение в домашнем быту, где Его злила каждая мелочь. Он пытался сдерживать себя и грубил гораздо реже, он начал сам стелить свою постель, складывал салфетку в кольцо, бегал за хлебом, не заставлял себя просить об этом по три раза, а довольствуясь одним или двумя напоминаниями;/ случалось, приносил по собственной инициативе дрова и блестяще наладил дровозаготовки, договорившись с Петей пилить вместе по средам для Нины, а по пятницам для Его матери. Но Нина, по мнению Мики, вовсе не была склонна ценить этой огромной работы над собой, как вообще не относилась серьёзно ни к одному из Его начинаний и всё подводила под рубрику “глупости“ или “мальчишество“. Вот у Пети всё наладилось и, конечно, потому, что во главе всего стояла Ольга Никитична, которая умела вносить идейность и подчинять без произвола, на что решительно не была способна Нина.
Школьные дела также грозили осложнениями: и у него, и у Пети не прекращались столкновения с такими организациями, как комсомольское бюро, совет отряда, клуб безбожников и прочие уродливые наросты на школьном коллективе. В массе школьников оба были скорее любимы:/ Мика имел репутацию хорошего товарища, был ловок в драках и к тому же был признанным поэтом –/ Ему очень легко давались стихи, и он воспевал в них все выдающиеся события их классной жизни;/ одно из Его стихотворений: “Напоминал табун копытный наш первобытный коллектив и очень часто в перерыв взрывался бомбой динамитной“, - облетело даже параллельные классы и повторялось в коридорах и залах. Петя был популярен всего больше как прекрасный математик, который на всех контрольных безотказно рассылал шпаргалки направо и налево, а это тоже кое-что значило. Оба друга были в числе нескольких лучших учеников, и только это охраняло их от нападок школьных организаций и классной воспитательницы Анастасии Филипповны. Эта последняя, Ещё молодая женщина всецело находилась во власти комсомольской морали, смотрела на события школьной жизни глазами роно и райкомов и терпеть не могла обоих мальчиков за то, что они позволяли себе некоторые специфические отклонения от желательной линии поведения и не подходили под тип советского школьника, созданный гением роно. Опальный отец одного и титулованная сестра другого узаконивали эту ненависть и убеждали Анастасию Филипповну в правильности Её воспитательского чутья. Умственное убожество и манеры этой особы всякий раз приводили в ужас Нину, которая невольно проводила параллель между ней и своими классными дамами - бывшими смолянками с шифром.
- Швея или парикмахерша, Если не хуже, - вот что такое эта Анастасия Филипповна! - говорила Нина всякий раз после очередного визита в школу. Чего можно ждать от подрастающего поколения, Если воспитание Его вверено подобным особам?
С образом воспитательницы в памЯти бедной Нины неразрывно соединялся синий английский костюм, лорнет и безупречный французский выговор. Что касается мальчиков, то, не давая себе труда сами быть disturgue (distingué , выдающимися) они отлично замечали отсутствие этого свойства в окружающих,/ глаз был натренирован с детства на собственных домашних,/ они могли считать предрассудком хороший тон, но тем не менее всякий оттенок вульгарности резал им слух и глаз. Некоторые жесты и словечки Анастасии Филлиповны, как например “пока“ вместо “до свидания“, они заносили в свою памЯть как обвинительный акт. К тому же надостатки Анастасии Филипповны не ограничивались этим:/ достойная дочь воспитавшего Её режима/ не брезговала прибегать к замочной скважине для незаметного наблюдения за классом. В отсутствии рвения Её никак нельзя было упрекнуть! Мику привычка эта особенно бесила, и он разразился по этому поводу четверостишием:

Порой оратурствует публично
Тошнее немощи зубной,
Но всё ж у скважины дверной
Она Ещё анекдотичней.

По-видимому, эти строчки как-то дошли до Анастасии Филипповны, и неприязнь Её к Мике усилилась.
В ноЯбре месЯце в классе разыгрался довольно крупный скандал, и как всегда Мика и Петя оказались в самом центре события. У школьников вошло в моду постоянно сжимать в кулаке кусок чёрной резины с целью развить мышцу кисти, они уверяли друг друга, что так всегда делают боксёры;/ резина эта хранилась среди прочего хлама в незапертом никогда складе на месте купола прежней гимназической церкви. Весь класс бегал резать себе куски для этих спортивных упражнений. Учитель физкультуры, встречавший мальчиков за этим занятием в куполе, даже хвалил их за рвение и всё до поры до времени обстояло благополучно. Но Петя Валуев родился под несчастливой звездой:/ в тот день и час, когда за резиной забежал он, в купол сунула свой длинный нос Анастасия Филипповна. Петя тотчас был извлечён из кладовой и с позором доставлен в класс. Стоя около мальчика и продолжая держать Его за рукав как трофей, Анастасия Филипповна объЯвила во всеуслышание, что подобный поступок граничит с воровством и не пройдёт безнаказанно: он будет занесён в характеристику Пете и заклеймит Его позором. Весь класс замер перед такой угрозой. Первым нашёлся по обыкновению Мика, который тотчас же понЯл, что Петя никогда не решиться сам разъЯснить дело, ибо кличка предателя Ещё хуже, чем кличка вора.
- Я тоже резал резину, вот она! - закричал Мика, вскакивая, и оглЯнулся на класс, приглашая к тому же товарищей.
- Я тоже резал! И я! Мы все! Резина была брошена со всяким хламом! Физкультурник говорил нам, что делал из неё поплавки директору! Товарищи, полундра! Наш директор-то, оказывается, вор!
Услышав все эти выкрики, Анастасия Филипповна понЯла, что хватила через край и пахнет крупным скандалом. Она выпустила рукав Пети и занЯлась водворением порядка. Дело о резине было замято.
В ноЯбре праздновался день рождения Нины:/ против Её ожидания, Мика согласился выйти к праздничному столу и был очень оживлён;/ он даже читал свои стихи про школьную жизнь, среди которых наибольший успех имела «Ода великому математику“.

В среде диковинных Явлений
ПЯтиэтажных уравнений
И неделящихся дробей
С корнями высших степеней
Он позволял себе интимность:
Он математикою жил,
Он всей душой Её любил,
Но без надежды на взаимность!
Координатные системы
В себя впитавши целиком,
Он рвался в область теоремы,
К созвездьям лемм и аксиом!
Он без особого труда
Уже кончал писать тогда,
Когда другие начинали,
И по конвейеру он слал
Ответы тем, кто погибал,
И предвкушал сюрприз в журнале.
На всех контрольных осаждали
Его голодные рои,
Которые решений ждали,
Чтоб после выдать за свои.
Спасённый радостно икал
И Петьке с чувством лапу жал.

Ася и Лёля умирали со смеху, даже Олег и Нина улыбались, и все Единодушно признали за Микой поэтический дар. Ободрённый успехом, Мика понёс новую рукопись в класс. Он читал Её на большой перемене, стоя, как всегда в таких случаях, на парте посередине класса, когда кто-то крикнул Ему: «Анастасия Филипповна у двери!»
Услышав это, Мика тотчас перескочил на новую эпиграмму в честь этой достойной дамы и с чувством отчеканил:

Шлифована по-пролетарски,
А первобытна, как зулус,
И не хранит отравы барской
Отточенный в детдоме вкус!

Анастасия Филипповна была воспитанницей детского дома и страшно возмутилась этими строчками. Мика был вытребован к директору, но находчивого мальчика трудно было поставить в тупик.
- Я всегда рос в убеждении, что деликатность и такт необходимые качества культурного человека и упрёки за происхождение крайне невеликодушны, - ответил он, - но Анастасия Филипповна с пионервожатой дали мне хороший урок в противоположном, и я этим уроком воспользовался.
Директор попросил объЯснения.
- Они неуважительно говорили перед целым классом об отце одного из моих товарищей. Я согласен извиниться перед Анастасией Филипповной, Если она подаст мне пример и в свою очередь извинится перед Петькой Валуевым.
Директор, выслушав, сказал: «Я расследую, в чём тут дело». Но комсомольское бюро цыкнуло на него, разъЯснив, что дело касается человека, обвинённого по пЯтьдесят восьмой, и он поспешил предать забвению описанный инцидент, а Мика остался под угрозой занесения в характеристику «издёвки над пролетарским происхождением», что ни мало не сломило Его буйного духа.
Приближалось Рождество; за несколько дней до праздника отец Варлаам созвал братство на исповедь в квартире на Конной. Сговорились собраться сначала у ранней обедни на Творожковском подворье. Мике всякий раз попадало за ранние обедни: от Нины, потому что он опаздывает из-за них в школу, от Надежды Спиридоновны за то, что, уходя, топает по коридору и заводит будильник, который трезвонит на всю квартиру. Без будильника, однако, Мика неизменно опаздывал. Петя и Мери считали Мику почти мучеником, потерпевшим гонения за веру, а он считал их дом христианской общиной в миниатюре - и по этим пунктам каждый из них втайне завидовал другому, а иногда рисовался своим положением перед другим. Мика опоздал и в это утро и, стоя в последних рЯдах, отыскивал глазами голову Пети, которую узнал по «петуху» на затылке, приводившему всегда в отчаЯние Его друга. Рядом с ним виднелась чёрная коса Мери. Он стал осторожно пробираться к ним.
- Мы уже за тебя беспокоились: всё нет и нет! - шепнул Ему Петя, когда они оказались рядом.
- Едва успел; вчера вечером опять бурю выдержал - (без этого у нас не обходится! - тоже шёпотом отозвался «мученик».
- На духовном пути очень часто «враги человеку домашние Его», - шепнула Мери. - Не бойся, тебе это зачтётся.
Когда обедня кончилась, остановились в притворе;/ посторонний наблюдатель мог подивиться, сколько молодёжи столпилось в притворе, причём многие оказывались между собой знакомы; бросалась в глаза материальная нужда: ни одного модного или нового пальто, молодые люди - в рабочих ватниках, хотя многие из них в детстве щеголяли в мундирчиках лицеистов и правоведов. Разговоров почти никаких: настолько уже выучились осторожности! Немой смотр друг другу! Мика стоял с Валуевыми, решено было, что он обедает у них, после чего вместе пойдут на Конную; ночует у них же, чтобы вместе прочесть «правило» и подыматься к ранней. Ольга Никитична обещала сама договориться по телефону с Ниной, это были дни каникул, и школа не связывала их. Отчего дома все житейские мелочи были невыносимо скучны, а в доме друга они носили характер дружной мобилизации для совместного противодействия жизненным невзгодам и не раздражали? Беспорядок, оставленный торопливым вставаньем в Единственной комнате, куда была теперь забита семья Валуевых, не послужил поводом к ссорам.
- Вот что дети, времени у нас мало: Мери, одевай передник и бери сейчас же тряпку и щётку, а потом придёшь помочь мне в кухне; Петя, беги прежде всего за керосином, а потом возьмёшь кошёлку и пойдёшь за хлебом и картошкой; Мика, тебя я попрошу затопить печку и приладить в крест Ёлку.
- Эту Ёлочку, - подхватил Петя, - мы с мамой купили вчера у Владимирской церкви. Милиционер увидел и тотчас за нами, а мы словно воры улепётывали. Я и не подозревал, что мамочка так быстро бегает.
- При советской власти всему выучишься, - сказала Ольга Никитична, берясь за керосинку. - Завтра, в Сочельник, приходи Мика, к нам.
- Да, да! - воскликнула Мери, надевая передник. - Мы зажжём Ёлку и будем петь «Дева днесь...» и Weihnachten» (Примечание - Рождество (нем.)), а ужин будет постный, с кутьёй, всё по уставу.
- Нинка моя совсем обасурманилась, - заявил весьма непочтительно Мика. - Я такие гонения перетерпеваю, что и не описать! Она всё боится, чтобы не узнали о церкви в школе. Сама она совершенно
равнодушна ко всему, что касается веры. Я понимаю отрицание, но равнодушия не понимаю! Уж веритъ, так верить!
- Убеждённых людей всегда мало, - сказала Валуева, - большинство и раньше было равнодушно к родной Церкви. И в этом я усматриваю огромную вину русской интеллигенции. Никто не образумился, пока не грянул гром! Я благословляю очистительную бурю, которую принесли с собой большевики. Они злобны, коварны, мстительны, но их преследования заставили нас проснуться. Если бы мы не были виновны перед Господом, неужели бы Он допустил существование этих бесчисленных лагерей и тюрем, куда запрятывают ни в чём не повинных людей? Сколько душ очищается теперь страданием! Русь представляет прекрасную картину духовному взору.
Мика опустил топор и, не спуская глаз, смотрел на женщину, говорившую эти слова. Её сверкающий взгляд, худое лицо и преждевременно поседевшие волосы опять напомнили Ему христианских мучениц.
«Вот истинное величие духа! - думал он. - Я ненавижу безразличную терпимость и примиренчество! Её слова суровы, но какую надо иметь веру, чтобы говорить так, особенно имея там... в когтях... близкого человека».
В квартире на Конной собралась довольно длинная очередь, так как отец Варлаам говорил очень долго с каждым. Исповедь шла в трапезной; ожидавшие женщины и девушки прошли в комнаты к братчицам, молодые люди ожидали в коридоре. Петя и Мика стояла рядом. Ещё год назад мальчики поклЯлись друг другу в полной откровенности, которая казалась им необходимой для роста дружбы. С тех пор у них вошло в обычай показывать друг другу шпаргалки с перечисленными для памЯти основными тезисами [тэ] исповеди. Шпаргалка Мики начиналась словами: «Нина, сны, готов на подвиг, а на мелочи ленив»; взглЯнув на шпаргалку Пети, он увидел, что первые три пункта у него были точно те же, только вместо «Нина» у него стояло «Мери», это было более или менее Ясно для обоих. Но дальше у Мики в списке значилось: «галстук, она, масло, гвардия» - тут уж ничего нельзя было понять, и Петя попросил объЯснения.
- Дела мои, старина, плохи! Никак не ожидал, что приключится этакая штука! Как бы объЯснить... видишь ли... одним словом - влюбился и притом колоссально! Как сказать отцу Варлааму - ума не приложу. Видел я Её всего два раза только: на вокзале и у нас на рождении Нины, она приходила к нам со своим мужем; совсем Ещё молоденькая, с косами, ресницы чуть не до ноздрей, тоненькая, как тростинка, головка как-то особенно красиво на шейке поворачивается, и с какой точки не посмотришь - носик, губки и реснички - прелесть, чудо! Улыбнётся - всё лицо освещается, как будто месЯц вышел. Я только посмотрел и погиб. Весь интеллект разом смылся с моего лица, дураком каким-то стоял первые пять минут, сказали бы мне: «Поцелуй и умри!» - сейчас бы согласился! Перед такими чувствами идейности во мне оказывается ни на грош! Моральный банкрот! Тревога, знаешь, напала: вот какие девушки бывают, а я такую не найду: пока буду молиться, всех расхватают. Петька, говори: что мне будет за это от отца Варлаама?
- Трудно вперёд сказать... положение серьёзно... – пробормотал сконфуженно Петя, словно врач на консилиуме. – На поклоны, наверно, поставит... А это что? - и Петя ткнул пальцем в “гвардию“.
- Военная доблесть опять покоя не даёт: нет-нет да и воображаю себя николаевским офицером: эполеты, шпоры, аксельбанты - всё пригнано, всё блестит, выправка самая изящная, не то что у этих «красных командиров» с их мордами лавочников! Танцую мазурку в зале у Дашковых, девушки - все на меня поглядывают. Или - война, первым кидаюсь в бой и умираю с Георгием под стенами Константинополя - мечтой нашего царизма.. А к тебе этакое не подступает?
Петя с понимающим видом кивнул:
- Видишь, помечено: эполеты. А это что? - и он ткнул в рубрику «масло».
- Да понимаешь ли, сейчас Филипповка, ну и воздерживался я незаметно от масла. А Нинка заподозрила и проследила; накидывается, как кошка: «Я на последние деньги покупаю не для того, чтобы в ведро выбрасывать!» И пошла... пошла... Наорали мы друг на друга колоссально; уступил в конце концов.
- А это? - и Петя ткнул в «галстук».
- Из-за неё. Когда ждали на рождение гостей, я попросил Нину завЯзать мне галстук, а она сделала мне бант, как двенадцатилетнему; я же был уже зол, перед этим завернул в парикмахерскую постричься и побриться, а мерзавец парикмахер ответил: «Постричь, с моим даже удовольствием, но что же мне брить-то?» Издевательства эти одно к одному меня взбесили, бант переполнил чашу: опять скандал, даже Аннушка прибежала. Исповедь потрЯсающая, а впрочем, у человека с бурной душой иной и быть не может. А у тебя что?
Петя в свою очередь представил полный отчёт. Прождали около двух часов, когда пришла очередь Мики. Петя, дожидаясь поодаль, видел, как Его товарищ горЯчо и долго излагал свои потрЯсающие переживания. Молодой монах, высокий, худой и бледный, выслушивал молча, с серьёзным лицом; потом он сам начал говорить и говорил тоже долго; а вслед за этим произошло нечто, пожалуй, Ещё не записанное в летописях братства: отец Варлаам, вместо того, чтобы поднять руку с Епитрахилью, только кивнул, отпуская Мику, и непрощённый, растерЯнный мальчик с опущенной головой сконфуженно пересёк комнату и скрылся в коридоре. Петя в изумленни проводил Его взглядом. «Земная любовь, наверно!» - подумал он и не пошевелился, пока Его не подтолкнули сзади, напоминая, что теперь Его очередь. От беспокойства за друга он скомкал свою исповедь, перезабыв половину, и бросился искать Мику. Он нашёл Его в кухне у чёрной двери в позе Наполеона.
- За что он тебя? За что?
- А вот не угадаешь!
- «Она», наверно!
- Нет. За неё нисколько не попало: сказал «естественно» и обещал, что дальше хуже будет; не она, а масло! Да, да - масло. «Мне нужна дисциплина, говорит, Церковь запрещает! Я вправе требовать от членов братства исполнения устава. Я предупреждал, и нарушивших мой запрет к Причастию не допущу. В трудные дни нам нужны только верные и сильные. Вы придёте ко мне на Страстной». Сейчас я уже думаю, что он прав, но в братстве ведь станут считать меня преступником! Катя Помылёва уже шарахнулась от меня: наверно, вообразила, что у меня на совести, по крайней мере, убийство и изнасилование!
Мика с важностью произнёс последние слова.
- Как он суров! - повторял поражённый Петя.
«РимлЯнка» была очень тактична: она ни слова не сказала о случившемся;/ Мери, подходя, бросила на Мику быстрый любопытный взгляд, который несколько польстил Ему. Совершили всё согласно ранее намеченной программе: Мика остался ночевать и был уложен на кофре у двери, молитвы читали вместе. Утром Мика подошёл к Ольге Никитичне и прямо спросил:
- Может быть, мне лучше не ходить к обедне, Если я уж такой преступник?
Она ответила спокойно и, как всегда, убеждённо:
- Никто о тебе этого не думает. Отец Варлаам строг, гораздо строже отца Гурия; он хотел тебя испытать и смирить. Он очень многих подвергает Епитимье. Если ты придёшь в церковь помолиться вместе с нами и поздравить нас с приобщением, ты Явишь выдержку и послушание, которые иноками так высоко ставятся.
Мика поколебался, но пошёл. Он очень считался с мнением РимлЯнки, притом взгляд Мери убедил Его, что он заинтересовал своей особой юную и притом как раз женскую часть братства, и, сам того не замечая, за обедней он порисовался своим мрачным и разочарованным видом. Мика был небольшого роста, несколько коренаст, что порядком Его расстраивало. «Повезло же Олегу и с лицом, и с фигурой, а я вот майся всю жизнь коротышкой, к тому же и нос не дворянской формы и глаза лЯгушачьи!» Удивительно было то, что глаза Его поразительно напоминали глаза Нины, но в то время, как у той по всеобщему признанию глаза были чарующе поэтичны и словно тушью тронуты, у него они напрашивались на сходство с глазами лЯгушки, так как были несколько на выкате, с тЯжёлыми складками на нижних веках.
В первый день школьных занятий Петя почему-то в класс не Явился. Голова Мики всё время
поворачивалась на дверь, так что шея у него заболела, а Пети всё-таки не было. Прямо из школы Мика помчался к другу. На звонок открыла соседка; когда же он постучался в комнату, высунулась голова Пети и что-то в нём тотчас показалось Мике не так: у горла не было белого воротничка, глаза подпухли и покраснели, петух на затылке совсем распушился, в комнате всё было вверх дном.
- Эй, старина, что случилось? - спросил, входя, Мика.
- Несчастье у нас - мама не вернулась.
- Как не вернулась? Откуда? - и поражённый Мика сел на кофр у двери.
- Её в гепеу вызывали: прошло уже больше суток, а Её всё нет. Они возьмут маму в лагерь, как папу. Считай меня трусом, считай маленьким - мне всё равно! Я без мамы жить не могу! Мама всегда была с нами, каждую минуту, во всём. В доме без неё всё сразу перевернулось. Ты этого не понимаешь, потому что у тебя мамы никогда не было!
- Нет, я понимаю! Ты напрасно.... я понимаю... как же это произошло?
- Повестка пришла Ещё третьего дня, но мама нам не говорила. Вчера только утром, когда мы уже встали и выпили чай, она вдруг говорит, что получила вызов и сейчас должна выходить. Успокаивала нас, всё повторяла: «Ничего, дети! Бог милостив! И к двум часам я, наверно, уже буду дома». Потом передала Мери квитанции из комиссионного магазина, они все уже оказались переписаны на имя Мери: мамочка накануне ходила для этого в магазин. Ну, а потом уложила в маленький саквояж перемену белья, мыло, полотенце, наши фотокарточки и икону Скорбящей, свою любимую. Мери сунула Ей туда Ещё булочку. После этого мама нас перекрестила и сказала: «Христос с вами! Только не ссорьтесь - и всё будет хорошо». Мы хотели бежать за нею, чтобы подождать её у подъезда Большого дома, но мама не позволила: «Лучше пойдите в церковь». Мы только до ворот Её проводили; у ворот мама поцеловала нас и опять сказала: «Христос с вами, мои маленькие!» - и больше не оглядывалась, - и Петя всхлипнул.
- Ну, а потом?
- А потом мы побежали в церковь, а когда возвратились, нам было очень страшно открывать дверь: пришла или не пришла? Мери вошла первая и говорит: «Никого! Но ведь двух часов Ещё нет. Зажги керосинку и поставь чай, а я сбегаю купить хлеб. Мамочка вернётся, и мы будем вместе пить чай». Я всё сделал, Мери прибежала с хлебом, а мамы всё нет. Тогда мы вышли на площадку лестницы и стали смотреть вниз, в пролёт, часа два, наверно. Мери вдруг стала дрожать как в ознобе. Я не знал до сих пор, как это страшно - ждать. Я уговорил Мери вернуться в комнату и закрыл пледом и пальто, и мы просидели рядом на Её кровати Ещё часа два:/ уже зажгли свет, а мамы всё не было; только поздно вечером мы сели пить чай; тут как раз нагрянули «они»: стали всё перерывать, как тогда, когда брали папу; а нас с Мери посадили на кофр и не велели двигаться... Накануне мы в «чепуху» играли; они увидели брошенные записки, а в одной из них было: «Сталин и Мери в кухне среди ночи строили друг другу рожи». Они показывали это один другому. Часа три возились; когда уходили, один сказал Мери: «Ну, ну, не унывай, девчонка, не пропадёшь!» Посочувствовал как будто! Мы всю ночь не спали, у меня голова болит.
- А где же Мери?
- Она пошла к тёте рассказать Ей, что у нас случилось.
- Я дождусь с тобой Мери; ты, старина, держись, будь мужчиной. Давай-ка перекусим, у меня бутерброды остались. Возьми, нельзя терять силы.
Скоро пришла Мери. Мика тотчас поднялся с места из бессознательного уважения к Её горю, благородство манер было в крови и при Его разболтанности всё-таки сказалось.
- Ну, рассказывай, Мери!
- Нечего рассказывать - я больше к тёте не пойду! Они слишком не ласковы: когда я рассказала Ей и дяде о случившемся, он стал уверять, что мама была слишком неосторожна и сама во всём виновата и что будто бы мама их подвела, потому что теперь и на них ляжет тень. Он даже сказал, чтобы я не вздумала бегать к ним каждый день и не воображала, что они пойдут вместо меня к прокурору. А тётя спросила только Есть ли у нас деньги: я сказала, что мама оставила 25 рублей и что у нас сданы вещи в комиссионный. Она сказала: «Это разумно!» - и больше ничего! Даже не поцеловала меня ни разу. Я никак не могла думать, что меня примут так!
- Больше ты к ним не пойдёшь! - воскликнул горЯчо Петя. - Сядь, сядь, ты устала! Давай я тебе налью чаю.
- Возьми бутерброд, - сказал Мика, - и давайте обсудим, как быть; я во всех хлопотах вам буду помогать, а в школу тебе надо завтра же выйти, старина, а то начнутся неприятности.
Но Петя отрицательно замотал головой:
- Носу не покажу! Комсомольское бюро теперь совсем заест меня. Я нашу школу ненавижу, я поступлю лучше на службу. Надо же кому-нибудь зарабатывать деньги.
- А я никогда не соглашусь на это! - запальчиво крикнула Мери. - Мама запретила нам ссориться, но как же не сердиться за такие вещи! Мама и папа вернутся же когда-нибудь, и вдруг окажется, что Петя не кончил школу... Какой это будет удар, особенно папе! До весны мы отлично просуществуем вещами: у нас сданы полубуфет, журнальный столик и бронзовый рыцарь с копьём - должны же будут всё это купить! А весной я окончу школу и устроюсь работать сама. Я - старшая, а Петя должен учиться. Может быть, мамочку скоро освободят, а Петя, пропустив четверть, погубит целый год школы. Скажи Ему, Мика, что я права!
Мика принЯл сторону Мери, но у Пети были свои доводы:
- Какой же я мужчина, Если допущу, чтобы сестра работала, а сам буду сидеть на Её шее? Папа первый меня осудит. Ты, Мери, женщина, и в вопросах чести не понимаешь ничего! Молчи поэтому! Теперь, когда мы вдвоём, ты под моей охраной; я отлично знаю, что я должен делать, и не позволю себе указывать.
К согласному решению так и не пришли. Мика ушёл огорчённый и взволнованный невыЯсненностью положения. Казалось бы, Нина могла понять Его тревоги, тем более, что симпатизировала семье Валуевых, но верный своей привычке, Мика не сделал попытки к откровенному разговору и ничего не сообщил Ей - полудетские скороспелые выводы и рассуждения не были разделены ни одним умудрённым житейским опытом умом.


Глава десятая

Кресло Натальи Павловны было проникнуто чувством собственного достоинства, очевидно сознавая, что происхождение Его восходит к эпохе ампир и что особа, которой оно принадлежит, заслуживает исключительного уважения. Никто из домашних никогда в него не садился: даже покойная Диана не смела ставить на него лапы, а молодая Лада была слишком тактична, чтобы нарушать традицию и мять бархатную подушку и вышитый шерстями герб Бологовских с башнями и скрещёнными мечами. К обеденному столу это кресло тоже не пододвигалось; за обедом Наталья Павловна сидела настолько прямо, что Лёля и Ася серьёзно обсуждали, может ли Ещё кто-нибудь во всем городе сидеть так, как сидит бабушка? В кресло Наталья Павловна садилась обычно уже после обеда с мемуарами или вЯзаньем: она постоянно распускала и заново перевязывала семейные шерстЯные вещи, выходившие из строя. Это была та добровольная обязанность по дому, которую она взЯла на себя в дополнение к обязанностям кассира и главного диспетчера, которые приличествовали только Ей. Мадам прибирала, ходила по магазинам и изощрялась на кухне, стараясь разнообразить нехитрые блюда; молодая новобрачная была «девушкой на побегушках», посудомойкой и помощницей на кухне, причём мадам она величала «руководящим поваром», а себя «сподручным» или «блюдолизом». Олег взял на себя заготовку дров, топку печей и возню с пылесосом. Пылесос этот служил предметом постоянного смеха у молодой пары. Асю особенно забавлял тот ужас, который питала перед богатырскими вздохами этого чудовища молодая Лада: стоило лишь взяться за пылесос, и она тотчас забивалась под диван. Вознёй с пылесосом занимались обычно по воскресным утрам:/ в будни Олег возвращался со службы только к семи часам, и все старались сохранить вечер свободным от хозяйственных дел. Старшие дамы в эти часы садились часто за рукоделие. Пробуя приохотить и Асю, мадам скроила однажды из остатков рваной наволочки крошечную распашонку и вручила будущей мамаше. Но Ася органически не была способна высидеть за иголкой дольше десЯти минут. Несчастному «дофину» грозила бы опасность замёрзнуть в первый же день существования, Если бы заготовка приданого была вверена одной только заботливой мамаше.
- Ничего не выходит! Бесталанная я! Распашонка моя не подвигается и уже завалялась: надо Её сначала выстирать. Завтра я по-настоящему примусь за дела, а сегодня я вам лучше Шопена поиграю, - заЯвляла она.
Мечтой Её было приохотить Олега к четырёхручной игре. Если вследствие недостатка средств они не могли регулярно посещать филармонию, необходимо было наладить домашнее музицирование, как было заведено при Сергее Петровиче. Она отыскала старую толстую папку с симфониями Гайдна и притащила к роялю упиравшегося мужа. Олег с сомнением посмотрел на первые строчки.
- Боюсь, что мне не сыграть этого, Ася!
- Вот глупости! Отлично сыграешь, коль скоро знаешь ноты. Твоя партия нетрудная, я буду считать вслух, темп (тэ) возьмёшь медленный. Начинаем.
Первые шесть тактов прошли благополучно, на седьмом Ася взвизгнула:
- Си-бекар! Разве возможен бемоль в такой фразе? Неужели ты не слышишь?
- Мы, убогие, абсолютным слухом не обладаем. Слышу, что неверно, но почём я знаю, что именно!
- Сначала! - скомандовала она.
- Так точно. Слушаюсь.
Начали снова, но на том же седьмом такте Ася опять завизжала не хуже поросёнка, которого режут:
- Ре-диез, ре-диез, ре-диез!
Олег испуганно снял руки.
- Я с диезами и бекарами, по-видимому, не в ладах. Лучше нам бросить, Ася.
- Ни за что! - был категорическим ответ. - Сыграй вот эти такты сначала и один. Так. Хорошо.. Ведь вот можешь же! Начинаем.
- Ей Богу, мне страшно! Мысль, что впереди седьмой такт меня заранее парализует. Это грозное укрепление мне не под силу.
- Глупости. Начинаем. Хорошо, очень хорошо. Не замедляй. Опять неверно! - и она вскочила, сверкая глазами.
- Не могу! КлЯнусь, не могу, моя синеокая! Аккорд с случайными знаками для меня хуже, чем штурм укреплённого пункта. При одном приближении к нему я покрываюсь холодным потом. Пощади.
Смерив Его уничтожающим взглядом Ася перевернула несколько страниц.
- Попробуем вот это, Если ты так боишься аккордов, здесь у тебя только мелодия. Не предполагала я, что ты способен теряться! Начинаем. Считаю на три.
Сыграли десЯть, двадцать, тридцать тактов - всё благополучно!
- Слава Богу! - думал Олег. Однако понемногу в него начало закрадываться сомнение: благополучно ли? Гармония получалась подозрительная... Он вопросительно взглЯнул на жену и встретил взгляд разгневанной Дианы.
- Кажется, я путаюсь? - пробормотал он нерешительно.
- В самом деле? А я всё жду, когда ты наконец услышишь? Уж полстраницы, как мы идём врозь. Считай, на котором такте ты остановился!
Голос Её звучал неумолимо.
- На сороковом. А у тебя сорок первый? Ну вот - разошлись мы только на один такт!
- На один! Да неужели же ты не понимаешь, что это уже всё равно - на один или на два! Сначала! - в голосе была та же неумолимость.
Опять начали кое-как.
- Отчего у тебя пальцы, точно макароны: путаются-путаются, а звука никакого. Нельзя так вести мелодию. Вот я пересажу тебя в бас - тебе же хуже будет!
- Ласточка моя, я, Ей Богу, не виноват - и рад бы, да не выходит! Притом ты меня так терроризируешь, что я от одного страха запутываюсь. С того дня, как я играл в четыре руки Ещё с покойной мамой, я не прикасался к роялю. Ведь это целая вечность, а в лагере я был на самой грубой работе - чего же удивительного, что у меня пальцы не гнутся.
Упоминание хотя бы самое беглое о минувших бедствиях Олега всегда имело на Асю магическое действие, наполняя тотчас же теплом Её сердце.
- Бедный, милый, любимый! Какая же я злая! Прости свою Кису! - и она бросалась к нему на шею.
- Я и не подозревал, что моя жена способна так сверкать глазами! Маленькая Жанна Д\'арк или амазонка! - говорил он, обнимая Её.
Ася смеялась, а потом просительным голоском говорила:
- Попробуем Ещё раз. Я теперь буду доброй.
Тем не менее четырёхручие не налаживалось. Тогда Ася ухватилась за другой план:/ Еще года три тому назад она и Лёля под руководством Сергея Петровича разучили целый ряд народных русских песен. Красота и благородство старинных протяжных напевов, исполняемых acapella (Примечание – Всеми вместе (итал.)), настолько увлекли Асю и Сергея Петровича, что они готовы были каждый свободный вечер проводить за пением;/ дело обычно тормозила Лёля, которая не всегда оказывалась под руками и не всегда имела желание петь. Однако она считалась с желаниями Сергея Петровича, и ансамбль процветал. После ссылки Сергея Петровича Асе первое время очень не хватало пения. Теперь они задумали воскресить Его. Она несколько раз слышала, как Олег, трудясь над пылесосом или согревая себе воду для бритья, втихомолку мурлыкал старые офицерские песни, и заключила, что голос и слух у него достаточно хороши для участия в ансамбле. Трудность заключалась в том, что Ей самой теперь предстояло занять должность Сергея Петровича. И в самом деле: начавшиеся спевки протекали так же бурно, как неудавшееся четырёхручие, так как фальшивая нота оказывалась Единственным, но безошибочным средством вызвать на раздражение Асю.
- Начинаем! - говорила она, усаживаясь под люстрой посередине бывшей гостиной, и, не справляясь с камертоном, который держала только как символ власти, задавала тон.
- Подожди, подожди! - тотчас напускалась Лёля, - Видишь, я Ещё не высморкалась и не уселась. Всегда не вовремя!
Ася пережидала несколько минут и задавала снова.
- Стой! – тотчас раздавалось восклицание Олега. – Слишком высоко! Мне за тобой не вытЯнуть, возьми по крайней мере на два тона ниже.
Ася задавала в третий раз. Голоса были недурны у всех троих, особенно у Лёли, и при удачном исполнении Наталья Павловна и мадам требовали bis. При разучивании, однако, неизбежно подымался шум.
- Ми чистое, Лёля, ми чистое! - кричала Ася. – Ты детонируешь!
- Шумишь попусту! Я понятия не имею, в какой тональности мы поём и название ноты мне ничем не поможет. Вот Сергей Петрович показывал мне голосом и с ним я была, как за каменной стеной.
Лицо Аси принимало обиженное выражение.
- Я стараюсь, как могу, а вы оба безухие: ты, Олег, тоже не дотягиваешь верхнюю ноту и получается насквозь фальшиво.
- А ты не завышай, когда задаёшь тон. Я и так давлюсь на верхнем соль. Я не умею петь фальцетом.
- Я не завышаю! Всегда-то я у вас виновата! Ну, постарайтесь! Ну, милые, ну, дорогие! Постарайтесь!
- Ася, Если ты будешь так волноваться на этих спевках, я запрещу тебе эти занятия! - раздавался голос Натальи Павловны.
Для Олега эти вечера в домашнем кругу и постоянное соприкосновение с целомудренной душой, лишённой самого тонкого налёта пошлости, были целительным бальзамом. «Я готов был проклясть свою жизнь, а между тем, Если бы не было этих мук в недавнем прошлом, я, может быть, вовсе не познакомился бы с ней. В прежнем обществе я легко мог Ещё юношей влюбиться в одну из многих очаровательных девушек и не узнал бы лучшей из лучших. Я готов благословить и раны, и лагерь, а вот большевиков благословить всё-таки не могу - они враги моей Родины и палачи моей семьи».
У Аси были свои мысли по поводу Её отношений с Олегом, но она доверяла их только Лёле.
- Знаешь, мне иногда очень стыдно за моё счастье... Ты удивляешься? Я не знаю, как это объЯснить... Когда я вижу вокруг себя столько печальных лиц: бабушку, твою маму, Нину Александровну и Ещё многих, мне делается как-то совестно за свой сияющий вид и за своё слишком большое счастье. Почему только я?
- Но твоя бабушка и моя мама были счастливы в своё время. На мой взгляд, для полного счастья тебе не хватает Ещё многого, - возразила Лёля.
- Смотря по тому, в какой плоскости, Лёля! Жизнь идёт теперь с такими чудовищными искажениями и ненормальностями, что безоблачным счастье, конечно, быть не может. Я бы хотела вернуть дядю Серёжу и Ещё многих, многих; я бы хотела, чтобы мне не приходилось постоянно опасаться за Олега, он часто говорит: «Твой муж ненадёжен!» - и всегда ждёт вызова «туда»; я бы хотела, чтобы Олег не вынужден был работать так долго, он взял уроки после службы и очень устаёт... Конечно, я многое бы хотела изменить, но это касается внешней жизни, а я имела ввиду наши отношения: в плоскости отношений я бы не могла быть счастлива больше, чем теперь, а я ведь очень требовательная: Если бы я хоть раз услышала, что муж говорит со мной небрежно, ворчливо или с упрёком, мне стало бы невыносимо обидно, и я бы этого уже никогда не забыла. Но я вижу, что Его взгляд становится лучистым, когда обращается на меня, - вот моё счастье.
Лёля задумчиво помешала в камине, около которого они сидели.
- Интересно, каков-то будет «мой»? Он должен быть немного в другом роде. Мне мужчины из «бывших» не нравятся. Они все какие-то пришибленные, с постными лицами. Шура - невинный телёнок и маменькин сынок; твой Олег - мужчина, конечно, настоящий, но он слишком серьёзен и чересчур уж пропитан хорошим тоном. Валентин Платонович интересней, но рискнуть, шикнуть, завертеть остерегается - опять хороший тон; в дворянской семье с девушкой мужчина должен держаться уже известным образом, а мне всё это приелось до тошноты.
- Валентин Платонович ухаживает за тобой, - сказала Ася.
- В последнее время даже очень энергично. И я вижу, что маме страшно хочется, чтобы он сделал мне предложение. Знаешь, что в глазах мамы главным образом говорит за него? Не то вовсе, что он зарабатывает прилично! Он красиво, по-офицерски кланЯется и подходит к Её ручке; в обществе он сыплет остротами, он - свой, прежний, он - паж, это всё определяет! Меня считают наивной, и никому в голову не приходит, сколько я понимаю молча, про себя. Я всю мамину дипломатию насквозь вижу: она всё время расхваливает Валентина Платоновича и пускает в ход даже такие козыри, как то, что он дружен с Олегом и что Его жалует своим расположением Наталья Павловна. Мама, по-видимому, смертельно боится, как бы я не отказала Ему. А мне иногда досадно на Фроловского: в нём Есть что-то наперцованное, а он облекается в рыцарские доспехи, которые мне вовсе не нужны. С ним можно было бы очень весело провести вечер, Если бы он захотел совсем немножко изменить тон – ну, пусть бы нежданно-негаданно поцеловал меня или умчал на крышу “Европейской“ гостиницы... хоть какую-нибудь экстравагантность!.. Я думаю, я окажусь в будущем темпераментной женщиной: когда-нибудь меня прорвёт, вот как весной плотину, и уж, конечно, я буду очень капризной женой...
- Глупости, Лёля. Ты всегда что-нибудь выдумываешь, чтобы доказать, что ты нехорошая, и никто всё равно этому не поверит. А что ты ответишь Валентину Платоновичу, Если он в самом деле сделает тебе предложение?
- А вот Ещё не знаю. Я думаю, я отвечу «да»: он мне всё-таки нравится и, когда, наконец, станет смелым, я уверена, что он... что мы подойдём друг к другу. Знаешь, я уже давно понЯла всё о мужчинах и женщинах. Я сама удивляюсь, как это вышло; из книг, самых дозволенных, из обрывков разговоров я всё уЯснила себе Ещё в 16 лет. Теперь мне кажется, что всё это я всегда знала и никогда не была наивной. Кстати, о «крыше». Знаешь, что случилось в последнее воскресенье? Соседка, Ревекка, взЯла меня с собой в гости к своей сестре; был там их знакомый - инженер будто бы, теперь ведь все именуют себя «инженерами». По типу - армЯнин, и очень недурён, а может быть, и Еврей - не поручусь. Сначала я ничего не заметила, а когда сели пить чай, вижу - ухаживает: комплименты мне говорит, угощает, забавляет анекдотами, самыми пикантными, у нас таких не рассказывают; я всё время боялась покраснеть. Ну, а когда собралась уходить, он вышел тоже. В двух шагах стоянка такси; он подходит к машине, распахивает дверцы и говорит: «Прошу вас! Если желаете - прямо на крышу «Европейской» гостиницы!» Я остолбенела от неожиданности и... знаешь... отвернулась и ушла, не оборачиваясь. Я всё-таки хочу для себя чего-то лучшего, чем случайные объятия... постороннего.
Ася испуганно схватила Её руку:
- Неужели он в самом деле имел дурные цели, приглашая тебя? Я думала, это только в романах!
- Не сомневаюсь! - усмехнулась Лёля. - Я хорошо знаю мужчин. Ты скажешь, что мне неоткуда их знать, Если я знакома только с двумя-тремя из нашего избранного общества, а всё-таки я их знаю, я тебе говорю: я всё понЯла достаточно, чтобы уже ничему не удивляться и не строить себе иллюзий. Скажу тебе по секрету: я однажды уже побывала в «Европейской», только это было менее рискованно и эксцентрично, так как это было днём и не на крыше, а в зале; притом я была с Ревеккой и Её мужем. Ревекка очень бережно ко мне относится: мама напрасно косится на это знакомство. Конечно, это совсем другой круг - это новая, советская интеллигенция, выходцы из низов, Евреи, два-три армЯнина, Есть и русские. Это всё дельцы, у них Есть деньги, они гораздо увереннее и веселее. Говорят, гепеу начинает коситься на тех ответственных работников, у которых завелись большие деньги. Ходит даже анекдот, что с «крыши» видны Соловки. Но эти не унывают: как только приехали в ресторан, тотчас каждой даме - воздушный шарик, цветы, конфеты, блюда, какие пожелаем... Деньги так и летели... Между столиков танцевали фокстрот, и я танцевала тоже. Я имею там успех: это своего рода экзотика для них - русская аристократочка. Ты вот там никогда не побываешь!
- Почему же? Олег не откажет, Если я попрошу. И шарик, и цветы купит. А только пойти в филармонию для нас удовольствие большее, чем ужин в ресторане, а ведь надо истратить кучу денег».
- Вот об этом я и говорю: ты, как жена своего мужа, будешь с ним вместе решать, как лучше истратить ваши общие деньги; а когда их бросает чужой мужчина с тем, чтобы провести с тобой вечер, в этом Есть особое наслаждение, пикантное и острое, и оно наполняет тебя желанием очаровать этого человека, который сам, очевидно, желает того же... Во всём этом Есть что-то пряное, одурманивающее, чему не место с человеком, которого ты уже изучила, с которым встречаешься в Ежедневной жизни. Может быть, в моих новых знакомых Есть привкус дурного тона, мама потому и воюет, но это ново для меня и любопытно при нашей однообразной жизни.
И прибавила, грея перед камином руки:
- А я вчера весь вечер боялась, как бы тебе не попало!
- Я и сама боялась! Помнишь даму, которой Олег помог получить тело мужа? Бабушка и Олег сказали, что дальнейшие посещения ни к чему, а я всё-таки забежала к ней потихоньку вчера, в сочельник. Она обласкала меня и усадила пить чай; я сижу, как на иголках - знаю, что вы меня ждёте и что я опаздываю к тому моменту, когда бабушка велит зажечь Ёлку; встать же и уйти - значит оставить человека в рождественский вечер одного.- А тут Ещё котёнок, которого наша Хрычко собралась усыпить: она уже запрятала Его в кошёлку, всхлипывая и причитая, и сама уже повЯзалась платком, а я, убегая, выкрала кота из кошёлки под самым Её носом, сунула в муфту, и улепетнула как вор. Я надеЯлась упросить эту даму взять малыша к себе; к счастью, она согласилась и всё устроилось наилучшим образом и для неё, и для кота.
- Так! – протЯнула Лёля. – Хрычиха ваша искала своего смертника по всем углам и ругалась, а я сразу сообразила, что тут не без твоего участия. Я помню: в детстве, Если ты находила свою куклу на полу, ты уверяла, что она обиделась, озябла и плачет, и бросалась Её целовать.
- Что кукла! Я, бывало, карандаши жалела: вот наточит нам мадам новые цветные карандашики, и Если ты или Вася скажете, что один наточен хуже, я непременно возьму самый плохой, чтобы он не обижался и не плакал. Я уж никому об этом не рассказывала – сама понимала, что чересчур глупо, - она усмехнулась, но Лёля оставалась серьёзна.
- Твой Олег говорил раз, что ты, наверно, благодаря твоему тонкому слуху, иногда слышишь тайные мысли! Но я не думаю, чтобы ты в самом деле могла слышать тайные мысли, ни карандашные, ни кошачьи, ни человечьи; уж скорей я это сумею. Вот вчера я встретила Нину Александровну с незнакомым мне морЯком и тотчас почувствовала, что Ей досадно на эту встречу.
- Глупости какие! Ну почему “досадно“?
- А Если этот элегантный моряк ухаживает за Ниной Александровной и она не хочет, чтобы в вашей семье знали это?
- Нина Александровна сумеет, поверь, прекратить всякие попытки в этом роде, и скрывать Ей нечего.
- Ты так уверена?
Вошёл Олег.
- Пожалуйте обе в гостиную – к нам пришёл Валентин Платонович.
Обе сестры метнулись к зеркалу: Лёля бросилась пудрить носик (что можно было сделать только потихоньку от старших дам), Ася окинула беспокойным взглядом свою талию; пока беременность не изменяла Её фигуру, она уверяла своих домашних, что и дальше будет так же:
- Вот увидите: “ никто даже не заподозрит; а потом “вдруг“ узнают, что у меня беби – вот удивятся-то!
Наталья Павловна и мадам с сомнением качали головами, выслушивая такие прогнозы, а Олег неизменно начинал уверять, что как бы ни было дальше – она всегда останется одинаково очаровательна.
За последние две недели положение несколько изменилось, и Ася прзналась сама себе, что Её хвастливые уверения были весьма опрометчивы... Выходя теперь к гостю, она чувствовала себя несколько смущённой... “Во всём виновата узкая юбка. Жаль, я не переоделась!“ – думала она.
Глаза Валентина Платоновича не задержались на ней, к счастью, и полсекунды, когда он пошёл к ним навстречу со словами:
- Привет очаровательному Леасю!
Он Явился прямо из кино поделиться с друзьями впечатлением. Перед началом фильма демонстрировался журнал, долженствующий обработать соответственным образом мнение трудящихся по поводу предстоящей паспортизации, а в сущности это было попросту натравливание одних социальных группировок на другие. Провинциальная контора по выдаче паспортов; счастливые работницы одна за другой прячут за пазухой драгоценный документ – путёвку в лучшую жизнь! Но вот поЯвляется бывшая владелица мелочной лавочки, глаза Её беспокойно бегают, и весь вид самый жалкий и растерЯнный... В паспорте Ей, разумеется, отказывают, и все присутствующие удовлетворённо улыбаются, уверенные, что отныне классовый враг обезврежен и ничто уже не мешает их счастью... Другая сцена – митинг на заводе; классовый враг, желая получить паспорт, заЯвляет о себе: “Эти мозоли я нажил, стоя у станка!“Но сознательная молодежь Его разоблачает, доказывая, что в недавнем прошлом... и т.п. и т.п.
- Одним словом, приятно провёл время и теперь преисполнен самых радужных надежд на будущее! – говорил Валентин Платонович, играя с пуделем, который прыгнул к нему на колени, как только он уселся в качалку в самой элегантной старорежимной позе.
Ася смотрела, как Фроловский зажимает пуделю нос и треплет длинные шёлковые уши, и почему-то припомнила слова старой крестьянки, в избе которой проводила однажды лето; крестьянка эта сказала:
- У вас – у бар – животное и завсегда первее человека.
“В словах этих Есть доля правды, - думала сейчас Ася, - станет разве Валентин Платонович ласкать крестьянского мальчика так, как ласкает пуделя. А бабушка? Я до конца моих дней сохраню в памяти бабушкину руку, унизанную перстнями и лежащую на голове Дианы, но нельзя себе вообразить бабушку, ласкающей Павлика и Его – прильнувшим к Её груди!“
Тотчас после ужина Валентин Платонович странно коротко и серьёзно сказал Олегу:
- На два слова, конфиденциально (дэ).
И оба вышли в бывшую диванную с разрешения мадам, которая превратила эту комнату в свою спальню.
- В чём дело? – спросил Олег.
- Я прежде всего прошу тебя, чтобы этот разговор остался между нами. Обещай, что не скажешь даже жене. Три дня тому назад я получил приглашение в гепеу.
- Ах, вот что! Продолжай, пожалуста.
- Там мне преподнесли: “Нам хорошо известно, что вы окончили Пажеский в тысЯча девЯтьсот пЯтнадцатом году“. Я поклонился: “Имел несчастье“, - говорю. “Скажите, встречаетесь ли вы с прежними товарищами?“ - “Нет, говорю. Очень занЯт, нигде не бываю“. А они мне: “Стереотипная фраза, которую мы знаем наизусть! Перечислите нам ваших однокашников“. Я стал называть им мертвецов, перечислил старательно всех, о которых точно знаю, что погибли; мне уже Ясно стало, что выведывают о ком-то из нашего выпуска. Набралось фамилий 15-20. “Так, говорят, а Дашкова отчего не назвали?“ Я уже хотел ответить “убит в Крыму“, но показалась мне неуверенность в их вопросе – знаю ведь я их манеру говорить о не установленном факте, как о вполне достоверном, чтобы вернее заставить проговориться. ПочуЯл, знаешь, что и здесь не без того. Попробую, думаю, сбить со следа, рискну. “Дашков, отвечаю, не нашего выпуска – лет на пять старше, Дмитрий Андреевич, капитан, убит в боях за полуостров“. “Точно ли убит?“ – спрашивают. “Слышал от очевидцев“, - отвечаю. И вдруг они мне преподносят: “А к кому вы ходите на улицу Герцена? Какие у вас там товарищи? “ - “Помилуйте, говорю, товарищей там у меня нет: там старуха и внучка прехорошенькая, с которыми я знаком с детства. Регулярно бываю у них раз или два в месЯц“. “И с мужем внучки знакомы?“ – спрашивают. “Познакомились на их свадьбе, - отвечаю, - простоват немножко, “а ля мужик“, однако парень симпатичный!“
Олег усмехнулся.
- Ну, так ты, положим, не сказал! Что же дальше?
- Взяли расписку, что разговор останется в тайне, и отпустили. Я хотел прийти на другой же день, да побоялся, что такая поспешность покажется подозрительной, могли следить... решил прийти будто бы с воскресным визитом к Наталье Павловне.
- Спасибо тебе, Валентин, ты оказываешься хорошим другом.
- Это со мной случается только в гепеу. Учти – ты у них на подозрении.
- Я знаю, что я у них на подозрении, - ответил Олег. – Не так давно я сам пытался их уверить, что Дашков существовал только один – Дмитрий. Твоё показание вполне согласуется с моим, что чрезвычайно для меня ценно. Один верный человек говорил мне, что архив Пажеского уничтожен и списков пажей нет. Маленькая отсрочка! Только бы тебя не притЯнули при случае за ложное показание.
- Все, что называется, под Богом ходим. Загадывать заранее не стоит. Я тоже слышал, что архив уничтожен одним из наших доброжелателей. Не будь этого, многих бы из нас давно выловили. А на меня был донос бывшего лакея моего покойного отца. Теперь весьма сомнительно, что репрессия может миновать меня. А я как раз было вознамерился взять пример с тебя и сделать прыжок в добродетельную жизнь, к величайшей радости maman, которая жаждет стать бабушкой.
- Твоя мать знает про донос?
- Знает и переволновалась так, что с сердцем было плохо. Но у меня правило: никогда ни из чего не делать трагедии. Не, времечко! На виселицу бы этих гепеушников всех до одного, а этот смердящий пролетариат, вроде ваших Хрычко и моего Викентия, отлупить бы казацкой нагаечкой. Прощай, дружище!
Они пожали друг другу руки. За чертами нахмуренного мужского лица внезапно промелькнуло лицо кадетика, а за ним – классы корпуса и детские шалости...
В соседней комнате стояла Лёля и перебирала крошечные распашонки и чепчики, разложенные на рояле. Фроловский вытЯнулся перед девушкой:
- Милая Еленочка Львовна! Я глубоко сожалею, что в настоящее время установилась такая скверная погода! Наш величайший ТретьЯковский сказал:

Северные ветры дуют,
гулять я не пойду!

- К сожалению, и я должен сказать то же самое, и чем вы очаровательней, тем мне досадней, что барометр стоит так низко. Разрешите откланЯться.
Девушка с изумление поднЯла на него глаза: в этот раз она ничего не понЯла.


Глава одиннадцатая

Дневник Елочки

2 февраля. Моя тоска подымается всё выше и выше, как вечерние облака: я опять овладела собой – для себя ничего не жду, никому не завидую. Я замечала, что когда долго не вижу Его – успокаиваюсь; но иметь известие о нём мне необходимо, так как тревога за него вносит в меня смЯтение; что же касается встреч - они меня неизменно выводят из равновесия.
3 февраля. Ко мне приехала из деревни прежняя бабушкина горничная. Она поЯвилась у нас в квартире, когда я была на работе, и поджидала меня, сидя на кухне на своём тюке. Когда я вошла, она бросилась ко мне с восклицанием «Барышня, миленькая вы моя!» - и к ужасу моему стала целовать мне руки. Это сделано было от полноты души, уж никак не по привычке, так как жест этот не культивировался в нашем доме, но мои кумушки, свидетельницы этой сцены, уж почесали себе по этому поводу Язычки. Даша эта провела у меня сутки, даже переспала на диване; жаловалась на жизнь, уверяла, что сельсовет разоряет, и будто бы каждую семью, в которой корова и лошадь, считают уже кулацкой. «Мы всегда тем держались, барышня, что жили Единым гнездом и отродясь никто из мужиков у нас не пьянствовал. Тятя содержит нас в строгости: и я, и мои братья, и золовки перед ним в струнку ходим; он нас не делил, а всякая работа у нас завсегда спорилась - вот и причина, что живём хорошо; за что же нас в кулаки? Этак выходит, что только пьяницам да лентяем теперь жить? Тятька говорит, что коли зачнут Его в колхоз загонять насильственно, он сейчас переколет и корову, и телушку, и гусей, а Ежели погонят из дома - своей рукой перерубит и Яблони, и ульи, а смородиновые кусты кипЯтком зальёт, чтобы сельсоветам ничего не досталось. Вот уж дожили мы, барышня, до безвременья, прогневили видно Господа!» - и всё время вытирала слёзы!
4 февраля. Известие о «нём», и неблагоприятное: опять плеврит. Вчера Ещё я видела в рентгене Лёлю, и она уверяла меня, что всё благополучно; ну как замалчивать такое известие? Глупая эта Лёля! Сообщила сама Ася: прибежала ко мне утром улыбающаяся, розовая от мороза, прехорошенькая в своём собольке, и заЯвила: “У меня к вам просьба: у моего Олега плеврит, доктор велел сделать банки, а я не умею! Не придёте ли помочь? Вы так редко у нас бываете, и мы страшно рады будем случаю провести с вами вечерок». Я, конечно, сказала, что приду, и попросила рассказать о нём подробнее; к счастью, плеврит не гнойный и t не выше 38\'. Ася торопилась домой и не хотела снимать пальто, говоря что madame поручила Ей снести в кооператив молочные бутылки и выручить за сдачу их 10 рублей,/ пустые бутылки были у неё с собой в сетке; я спросила, не тЯжела ли Ей такая ноша, она ответила: «Нисколько“, - и улыбнулась самой сияющей улыбкой. Когда я закрыла за нею дверь, я слышала, как она напевала, сбегая вниз. Беспечность Её не знает предела. Она не хочет видеть ни нужды, ни опасности, ни болезни, ни своего положения - бывают же такие люди! Я не 6ез злорадства оглядывала Её, но пока изменений в Её наружности не обнаружила. Кстати, я спросила: лежит ли он? Она ответила, что с ним не сладить и что, несмотря на запрещение, он всё время бродит по комнатам. Не к чести тех, кто находится рядом! У меня бы этого не было. Итак, я Его увижу сегодня вечером!
5 февраля. Была у них; досадую на многое: он Явно не полъзуется той заботой, которая необходима, да и материальные дела их, по-видимому, плохи. Если бы он не женился, он бы уже обзавёлся всем необходимым, а теперь Ему приходится содержать целую семью. Любопытная деталь: ужин был самый простой - картофель с солёными огурцами, а перед Асей француженка поставила котлетку и сливочное масло, которое, по-видимому, подаётся Ей одной. Посередине комнаты у них стоит Ящик, в который собирают посылку в Сибирь для сына Натальи Павловны. Когда после чая я вошла в Его комнату попрощаться, я застала сцену, которая меня возмутила: она сидела на краю Его кровати, а он обчищал мандарин и клал Ей в рот по дольке; мандарин этот принесла я и как раз сказала, что для больного... Вижу по всему, что о себе он меньше всего думает; ходит всё Ещё в старой шинели, отсюда и плеврит; а Ещё шутил по этому поводу: спросил меня и Лёлю, какого литературного героя он нам напоминает; Ася смеялась - очевидно, уже знала, в чём тут секрет; я не решалась ничего сказать, а Лёля сказала: Вронского! «Нет, Елена Львовна, куда там! Всего-навсего Акакия Акакиевича: у нас с ним одна цель - положить куницу на воротник». Ничего для моей души я от этого визита не вынесла; он влюблён, а она считает себя очаровательной и не допускает, по-видимому, чтобы тот студень, который у неё внутри при четырёхмесЯчной беременности, мог уменьшить всеобщее обожание. Напротив, она, кажется, предполагает, что это должно Ещё усилить любовь к ней. Я бы на Её месте столь уверена не была.
6 февраля. «...Осколки/ игрою счастия обиженных родов!» Вчера Наталья Павловна была встревожена новым известием о ссылках; у неё Есть общие знакомые с дочерью Римского-Корсакова: это пожилая дама - вдова с двумя дочерьми; одна из них выслана на этих днях по этапу в Сибирь, а старой даме в свою очередь вручена повестка. A propos (Примечание – Кстати (фр.)), Наталья Павловна, которая, кажется, знает весь прежний петербургский свет, рассказала и о семье фон Мекк; дочь фон Мекк, Милочка, просит милостыню на паперти в Самаре или в Саратове... Оперы Чайковского и Римского-Корсакова идут во всех театрах и приносят огромные доходы, а потомки и друзья... У меня уже больше нет слов!
7 февраля. Вся душа кровью исходит! Сегодня я была у Юлии Ивановны; разговорились, по обыкновению, и она сообщила мне случай, рассказанный Её соседкой по комнате; это студентка, которая Ездила на зимние каникулы к родным;/ на одной из железнодорожных станций она вышла за кипЯтком и после вскочила в ближайший вагон, т. к. поезд уже трогался, а Её вагон был Ещё далеко. Тотчас же она в изумлении остановилась: вагон был весь до отказа набит крестьянскими детьми, которые лежали и сидели на лавках и на мешках. Пробираясь между ними, она спросила девочку: кто она? Та поднЯла льнЯную головку и ответила: «Мы кулацкие дети“. “Куда же вас везут?» - «Не знаю, куда», - и головка снова поникла. Студентка сделала Ещё несколько шагов и наткнулась на мальчика лет восьми, который лежал на полу, свернувшись на мешке. Ей показалось, что он болен; она наклонилась к нему и спросила: «Что с тобой, малыш?» Он поднЯл глазки, синие, как васильки, и сказал: “Знобит малость“. “Куда же ты Едешь?“ Он ответил: “У тятьки были две коровушки и Яблочный сад; за такое дело увезли Его и мамку, а потом пришли за мной“. Студентка эта, по-видимому, не лишена гражданских чувств: она говорит, что замерла посередине вагона, озирая это множество детей, оторванных от родителей, пока некто обличённый в форму гепеу не приблизился к ней, запрашивая, кто она и что здесь делает. Он попросил Её немедленно удалиться. Эта картина... Она ужасна! Это такая страшная правда! ОтчаЯние начинает хватать за горло. Отрывают от земли, гонят нашу крестьянскую старую Русь! Мучаются маленькие дети... И все молчат. И даже такие герои, как он, вынуждены бездействовать... Боже мой, Боже мой! Завтра я опять пойду к нему, и я буду не я, Если не заговорю с ним на эту тему. Я не хочу, чтобы в нём зарастала любовь к Родине и закрывались раны души. Может быть, это жестокость с моей стороны, но я хочу, чтобы Его всегда сжигал тот глухой огонь, который палит меня, - пусть каждую минуту своей жизни он пламенеет ненавистью. К нему можно применить слова: вы - соль земли! Если соль перестанет быть солёной... и т. д. Он не должен слиться с бескостной, бесхребетной массой - нет, нет! Я не хочу этого, я не допущу.
8 февраля. Иногда мне приходит в голову странная мысль: копаясь в собственной душе, я прихожу к убеждению, что, не случись в России революции, я в мирной обстановке царского временя могла бы сделаться революционеркой (разумеется, не большевичкой). Все господа положения, все, уверенные в собственной безопасности, мне противны, а в каждом почившем на лаврах мне чудится мещанское самодовольство. Я всегда на стороне борющихся, подвергающих себя опасности, или преследуемых и гибнущих... Удержать меня от революционной деЯтельности в прежнее время/ могла бы лишь насыщенная опасностью необыкновенная по положению ситуация в жизни страны, что-либо героическое, куда бы я могла бросить все силы (как это и случилось в 1919 году). Идея религиозная меня не увлекает; я религиозна только в уме. Я сочувствую гонимой Церкви, но гражданские чувства во мне сильней религиозных. В настоящей действительности все мои симпатии на стороне зажатой в пролетарский кулак интеллигенции, а этот самодовольный, разнузданный, раздувшийся от власти пролетариат неимоверно противен. Сытые властью! Уж Если нельзя без них - предпочитаю их видеть утончёнными аристократами, но не выскочками. Нерусский тиран, спрятавшийся за кремлёвские стены! ЗаЯвляет публично, что в нашей стране нет других партий, кроме коммунистической... Уж признался бы лучше, что он их раздавил, а держится только террором, какой и не снился нашей монархии!
9 февраля. Была у него, но поговорить не удалось: он был занЯт переводом с английского каких-то торговых бумаг. Бумаги эти привёз Его начальник по службе - Еврей, который приехал на собственной машине; он был очень любезен, поднёс Олегу пакет замечательных Яблок для скорейшего выздоровления и тут же попросил не отказаться сделать перевод очень важного текста. Я выразила по этому поводу возмущение, говоря, что, Если б была в эту минуту в комнате, непременно сказала бы «товарищу Рабиновичу», что затруднять такими просьбами больного невеликодушно. Олег оторвался на минуту от бумаг и ответил на это: «У меня не такое положение на службе, чтобы я мог артачиться». Но мы: француженка, Ася и я - продолжали, однако, перекидываться фразами всё по этому же поводу; тогда он снова поднЯл голову и сказал несколько сухо: «Прошу тебя, Ася, не отрывай меня: за этими бумагами пришлют курьера завтра утром».
10 февраля. Русь, моя Русь погибает! Мы не смеем назвать Её имени, мы не смеем называть себя русскими! Наши герои словно проклятию преданы: попробуйте-ка в официальном месте упомЯнуть об Александре Невском или князе Пожарском, о Суворове или Кутузове! Я уже не говорю о героях последней войны. Русская старина, сохранённая нам нашими предками, отдаётся теперь на расхищение. У моей Руси скоро не останется старой потомственной интеллигенции - последняя пропадает в лагерях и глухих посёлках! У неё отнимают религию: церкви и монастыри почти все закрыты, а теософские кружки и библиотеки разгромлены. Теперь гибнет старый патриархальный крестьянский класс, а с ним запустевают поля. Моя Русь погибает! О, зачем я не мужчина, я что-нибудь бы сделала: я с радостью пожертвовала бы жизнью, Если б это могло спасти мою Родину! Я не могу молиться - я вся сухая, замкнутая и горькая, как рЯбина. Очень редко находит на меня восторженная волна и отогревает сердце, тогда я обращаюсь к Высшим с порывом, идущим от самого дна, - так было после встречи с ним в филармонии, но так бывает очень редко. Русь погибает... Прекрасный Лик - тот, который мерещится моему внутреннему взору, - туманит скорбь. Моя Русь... Я точно слышу Её стон.
Прошёл час, и я опять хватаюсь за перо. Мои мысли мне не дают покоя. «Река времени в своём теченье» всё топит, видоизменяет, примиряет... Острота момента пройдёт, новые формы понемногу отшлифуются, история даст свою оценку, а вот нам довелось биться в судорогах на рубеже эпох... Мучительный жребий!
11 февраля. Разговор состоялся, один из тех, ради которых стоит жить, после которого я вся как безумная. Я вся дрожу, готова бредить. Да разве может эта девочка любить так, как люблю я? Ну да Бог с ней - не до неё сейчас! Запишу разговор, хоть и страшно писать, запишу и унесу в дрова моё сокровище, частицу души. Мы провели вдвоём целый вечер, вот как это вышло: на мой звонок открыл он сам, накинув на плечи китель. Я тотчас напустилась: почему он не в постели и подходит к дверям? ВыЯснилось, что вся семья ушла в Капеллу слушать Нину Александровну, которая солирует в концерте. Я тотчас почувствовала лихорадочный трепет - Если заговорить, то сегодня! И вот, окончив возню с банками, я, упаковывая их, рассказала о том, что было в поезде. У него заходили скулы на лице.
- Да, - сказал он, - сняли с мест, сдвинули нашу чернозёмную силу, нашу патриархальную Русь - те лучшие хозяйства и хутора, которые насаждал Столыпин, в которых Царское правительство думало найти опору. Насадить этот класс снова будет не так легко: оторванная от родных очагов молодёжь не захочет возвращаться к земле. Пролетаризация крестьянства и перенаселение городов и так уже идут полным ходом, а насильственная коллективизация разорит деревню дотла. Правительство слишком неосторожно подтачивает благосостояние страны. Как бы не пришлось Ему пожалеть об этом! То, что мы с вами любим, Елизавета Георгиевна, - русская здоровая крестьянская среда - с ней... покончено!
Мы помолчали, а потом он заговорил опять:
- Диктатура пролетариата! Здесь Есть нечто омерзительное! Пролетариат - наиболее испорченная и нездоровая часть населения, в которой моральные устои обычно раскачаны, которая отрешилась от патриархального уклада, но Ещё не приобщилась к культуре. И вот этой как раз части населения дать хлебнуть власти, дать наибольшие права, натравить Её на другие классы, разнуздать – это такой страшный опыт, который может навсегда погубить нацию. А тут Ещё узбеки и казахи, которых в таком изобилии вербуют в палачи и которыми наводнены органы гепеу. А тут Ещё Евреи – эти маркитанты марксизма, которые ненавидят христианскую религию и русское дворянство... Россия больна смертельно, и неизвестно, излечится ли она когда-нибудь!
Он заметил, наверное, что мои глаза полны слёз, и пожал мне руку, а я прошептала: «Неужели же ничего, совсем ничего нельзя сделать?»
- Милая девушка, что? Должны пройти многие годы, пока вскроется этот нарыв и созреют силы к борьбе. Но и тогда неизвестно, можно ли будет сделать что-нибудь без толчка извне. Поймите, что сейчас опереться не на кого, никакая конспирация немыслима: двум-трём человекам невозможно собираться так, чтобы это не стало тотчас известно. Не зря ведётся эта преступная кампания по ликвидации собственных квартир и превращению их в коммунальные: ведь это так облегчает шпионаж! Советская власть не брезгует никакими методами, я убедился в этом Ещё в семнадцатом году. Вы слышали об июльском наступлении во время двоевластия? Знаете вы, почему оно «захлебнулось», как они выражаются? Я был одним из участников этих боёв - я знаю! Временное правительство выкинуло лозунг: «Война до победного конца», - и мы могли победить, могли! Была полная договорённость с Антантой, было подвезено неисчислимое количество боевых снарядов; неправда, что их не было: за годы Двинской обороны мы их собрали, и союзники нам помогли в этом; у нас были силы, а Германия уже изнемогала. Оставалось сделать так мало! Какие-нибудь два месЯца напрЯжённой борьбы, и мы бы погнали, как гнали при Суворове, а после гнали французов. Но этот большевистский лозунг «Долой войну» губил всё! Они понимали, что Если Россия победит, она выйдет окрепшей, а им надо было развалить, погубить Её! Ну что ж! Они это сделали: открыли фронт, призывая к братанию - последствия известны! Я никогда не забуду июльское наступление: в то же время, как многие части уже ушли в атаку, другие части не двинулись - восстание, подстроенное большевистской агиткой! Худший вид предательства: своих товарищей по битвам, своих русских, которые уже ушли, уже бьются, предать своих! Я командовал тогда «ротой смерти»; мы прорвали проволочные заграждения противника и овладели целым рядом укреплённых пунктов, мы зашли очень далеко, и вот... мы одни! Мы вызываем подкрепления, чтобы двинуться дальше, мы посылаем свЯзных - тишина! Никто не идёт к нам на помощь, никого, никакого ответа! Не выходят даже санитарные отряды. Мы преданы, брошены. Мы понять не можем, в чём дело! Я на своём участке имел такой успех, что не мог поверить приказанию отступить,/ когда оно, наконец, было получено, я затребовал письменное распорЯжение Брусилова и до вечера удерживал позиции, пока ординарец генерала не доставил требуемый приказ. Немцы сто раз успели бы нас окружить и раздавить, но они оставались инертны (нэ), оглушённые нашим ударом. Елизавета Георгиевна, мы уходили назад по трупам наших товарищей, мимо проволочных загражденнй, на которых бессильно повисли наши раненые, - и никто не пришёл к ним на помощь! Наша отвага была поругана, осмеЯна! Вскоре мы поравнялись с местом, где слёг почти весь женский батальон; вид этих растерзанных женских тел был так ужасен и непривычен! Я в ужасе отворачивался, всё ускорял шаг. Это походило на бегство! Я всего ожидал, но не этого; я ожидал победы - большой, решающей, и она уже шла к нам в руки, она начиналась... Большевики сорвали Её! С того дня они мои смертельные враги! С тех пор пошло, и чем дальше, тем хуже. Советская пропаганда всё больше и больше расшатывала дисциплину;/ такая мелочь, как отмена отдачи чести, окончательно Её подточила, участились неповиновение и расправы над офицерами, в нас уже переставали видеть начальников. Мысль, что мы теряем время, что мы даём немцам возможность собраться с силами и оправиться, меня изводила. Я пробовал на свой страх и риск делать разведки, иногда самые отчаЯнные: мы проникали иногда на несколько километров за линию фронта и никого не встречали, кроме русских, таких же добровольных разведчиков, как и я. Немцев не было, их укрепления пустовали! И вот в такое время большевики призывали к братанию и открывали фронт! Достижения такой войны сводились на нет! На этой мысли можно было с ума сойти! Скоро мне стало известно, что большевистские Ячейки одной из распропагандированных рот приговорили меня к смерти за то будто бы, что я активно влияю на окружающих, побуждая их к продолжению войны, и олицетворяю будто бы собой доблесть царского офицера. Да, да, Елизавета Георгиевна, уже тогда приговорили:/ состоялся заговор; несколько преданных мне солдат меня предупредили. Я не очень поверил этому сначала и однажды чуть было не попался по неосторожности в их руки: я сам вошёл в их логовище - блиндаж, где собрались солдаты этой роты;/ двое из них быстро загородили мне выход, я это заметил;/ я тотчас встал в угол и выхватил шашку и револьвер. Они переглядывались, но медлили: они знали, что я недёшево продам свою жизнь и первый, кто осмелится подойти, упадёт мёртвым. Гнусность не содействует храбрости! Тем временем денщик мой поспешил мне на выручку с несколькими верными солдатами. В этот же день меня вызвали к генералу:/ он сказал, что уже приготовил приказ отчислить меня в отпуск, и прибавил: «Уезжайте как можно скорее: мне совершенно точно известно, что вы приговорены Советами. Представляете ли вы себе, как легко убить офицера? Ночью ли во время объезда, или у передовой цепи... На шальную немецкую пулю можно свалить всё! Я говорю по-отечески, желая спасти вам жизнь. Сделать вам здесь всё равно ничего не дадут: теперь не нужны такие офицеры, как вы! На днях, вероятно, начнётся демобилизация в массовом порядке». И он протЯнул мне руку... Теперь не нужны такие офицеры, как я! Хотел бы я знать, какие нужны?
Он остановился и прибавил более спокойно:
- Это было за месЯц до захвата Зимнего.
Я хотела расспросить Ещё о многом, но вернулась француженка;/ она с обычной живостью стала рассказывать, что Нина Александровна имела огромный успех, и Ей была преподнесена чудесная корзина цветов. Ася и Наталья Павловна пошли с концерта к ней. Наш разговор был окончен! Когда я уходила, у него оказалось 38\' с десятыми: очевидно, он слишком волновался. Это моя вина, но я не хочу, чтобы минувшее покрывалось пеплом, не хочу!
12 февраля. «Теперь не нужны такие офицеры, как я!» Сегодня весь день я повторяла эту фразу. Сколько в ней горечи! Он с молоком всосал доблесть, она запечатлелась с детства в каждом Его движении, он Её блестяще обнаружил на фронте 18-летним юношей и вот приговорён к смерти за то, что верен Родине, за то, что не жалел сил для Её славы, для Её будущего».. Я плачу.
13 февраля. «Теперь не нужны такие офицеры, как я!» Эта фраза как невидимым ключом раскрыла мне сердце, и я опять молилась вот с тем порывом, о котором писала на днях: молилась за Россию, а потом за него - чтоб чёрная месть не коснулась Его и он стал бы Пожарским наших дней! После таких молитв странно идти на работу и принимать участие в Ежедневном распорядке... Я живу двойной жизнью.
14 февраля. Была опять у них с банками и попала в переполох: прибежала неизвестная мне Агаша (по типу прежняя прислуга) и стала взволнованно повторять: “Молодого барина гонят в Караганду, а барыне Татьяне Ивановне плохо с сердцем, и не придумаю, что теперь у нас будет!“ Все очень взволновались, Ася стояла бледная, как полотно; Наталья Павловна подошла к ней и, целуя Её в лоб, сказала:
- Не волнуйся, крошка. Сколько мне известно, Валентин Платонович ожидал этого со дня на день. Я сейчас же иду к Татьяне Ивановне.
В эту минуту из спальни вышел Олег и прямо направился в переднюю. “Я пройду с Натальей Павловной к Валентину“, - сказал он, беря фуражку. Мы все стали Его уговаривать, объЯсняя, как рискованно выходить с температурой, да Ещё после банок;/ Ася повисла на Его шее; он мягко, но настойчиво отстранил Её и сказал: “Не трать зря слов – Валентин мой товарищ“, - и вышел всё-таки. Ася, всхлипывая, повторяла: “Как жаль Татьяну Ивановну: у неё два сына погибли, один Валентин Платонович остался. Как жаль!“ Я спросила, с кем останется эта дама. “С ней Агаша, прежняя няня, и две внучки этой Агаши“, - сказала Ася, а мадам прибавила “Madam Frolovsky a une bon cueur mais ces deux fillettes, don’t elle a ilevee et mignardee, sont impertinentes et ignoles“. (Примечание – У мадам Фроловской доброе сердце, а эти две девчонки, которых она вырастила, неблагодарны и дерзки (фр.)) Она попросила меня остаться с ними и выпить чаю, чтобы помочь Ей развлечь Асю, и несколько раз повторяла, успокаивая Её: “Allons, ma petite! Courage!“. (Примечание – Ну, малышка! Смелей! (фр.)) Мы сидели за чаем втроём, и над всем была разлита тревога. Мадам вытащила старую детскую игру “тише Едешь – дальше будешь“ и засадила нас играть;/ она с азартом бросала кости и при неудачах восклицала: “Sainte Genevieve! Sainte Gatherine! Ayez pitie’ de moi!“ (Примечание – СвЯтая Женевьева! СвЯтая Катрин! Сжальтесь надо мной! (фр.)) В конце концов, Ей всё-таки удалось рассмешить Асю. Я так и ушла, не дождавшись ни Натальи Павловны, ни Олега. Уже в передней, прощаясь со мной, Ася очень мягко сказала мне:
- Знаете ли, я никогда не говорю с Олегом про военные годы: это для него как остриё ножа!
Просьба самая деликатная, и я понЯла, что он передал Ей наш разговор. В этом пункте, однако, я не намерена следовать Её предначертаниям, хотя голосок и был очень трогателен. Стоя в передней, она зябко куталась в шарфик, накинутый поверх худеньких плеч; несмотря на это, я всё-таки заметила изменения в Её фигурке. Мне было жаль, что она так расстроена и печальна, и вместе с тем я с новой силой почувствовала, что, касаясь Её, всё становится редким и дорогим украшением:/ даже беременность, через которую проходит каждая баба. Она талантлива, она хороша и обожаема, она под угрозой, и теперь эта ворвавшаяся так рано в Её жизнь мужская страсть, и будущее материнство, и мученический венок, который уже плетётся где-то для неё, - всё проливает на неё трогательный и прекрасный отблеск! Наверное, поэтому я неожиданно для себя опять чувствую себя под Её обаянием, а Ещё толковала про студень. Очевидно, я не из тех женщин, которые желают извести соперницу, а уж я, кажется, умею ненавидеть!


Глава двенадцатая

Старый дворник Егор Власович, выходя из своей комнаты с очками на носу, часто говаривал, что на их кухне осуществляется древнее пророчество, начертанное в Библии и гласившее, что придёт время, когда за грехи людей около одного очага окажутся несколько хозяек. И в самом деле: 5 столов и 5 мусорных вёдер выстроились в этой кухне, представляя собой 5 хозяйственных Единиц. Среди них стол бывшей кнЯгини выделялся обычно множеством немытой посуды, в то время как столы Аннушки, Надежды Спиридоновны и Катюши, казалось, соперничали до блеска чистыми клеёнками. Стол ВЯчеслава отличался странной пустотой: на нём красовался только примус. Но каким бы видом ни отличались столы, в целом о чистоте этой кухни, предугаданной пророком, заботилась одна лишь Аннушка. В это утро она только что кончила мыть пол и разложила чистые половики, как, словно нарочно, начались звонки и хождения. Сначала саженными шагами проследовал в свою конуру ВЯчеслав, за ним проскочил Мика с ранцем; а потом – Катюша, сопровождаемая вихрастым парнем. Тут уж Аннушка не выдержала и наорала на обоих: заследили весь пол! Коли так небрежно относятся к чужой работе, пусть другой раз Катька сама моет! Нечего Ей барыней прикидываться! Вот Нина Александровна и Надежда Спиридоновна – те барыни настоящие; для них и потрудиться можно, они и за благодарностью не постоят, а эта, какие на себя тряпки не нацепляй, всё равно хамло, хамлом и останется!
“Ну, ну, ну! Довольно! – проворчал на неё муж. – Подавай лучше щи: Есть хочу“. Но Едва супружеская чета уселась за стол тут же в кухне, как опять раздался звонок: на пороге показалась школьница и спросила Мику. Аннушка критически окинула Её взглядом: лет шестнадцать, пальто потёртое, и она из него давно выросла, плюшевый берет подлысел, озябшие покрасневшие руки без перчаток вцепились в потрёпанный и старый, но кожаный портфельчик; в лице и во взгляде сейчас видно что-то “господское“ (хотя вернее было бы сказать – просто интеллигентное). Увидев в кухне сырой пол, девочка поспешила сказать:
- Я не наслежу, вы не беспокойтесь! Я сниму башмаки и пройду в одних чулочках, - она как бы заранее извинялась, и этим обескуражила Аннушку.
Когда она вышла, держа в руках туфли, дворник сказал:
- Никак к нашему Мике барышни зачинают бегать?
Но проницательная Аннушка с сомнением покачала головой:
- Такая не за глупостями: сразу видать – умница! Поди, дело какое-нибудь.
Дело было важнее, чем могла думать Аннушка.
- Мика, мне с тобой надо очень серьёзно поговорить. Видишь ли, Петя каждое утро уходит будто бы в школу, но в школе он не бывает. У вас порука, и ты не захочешь Его выдать,/ я, однако, очень хорошо знаю, что дело обстоит именно так. По вечерам он не готовит уроков, а когда на днях утром я мыла пол, то нашла Его ранец за кофром: он Его от меня спрятал. Я не знаю, что делает он в эти школьные часы. Право, гораздо умнее было бы, Если бы ты рассказал мне всё! Мне очень трудно без мамы, Мика. Вчера я простояла к прокурору вместо школы, но приёмные часы кончились раньше, чем пришла моя очередь, я только время даром потеряла. В комиссионный магазин побежала, а там всё Ещё ничего не продано! В квартире соседка-старуха кричит, что наша очередь делать коммунальную уборку, а мне нанять не на что. Я вымыла сама и кухню, и коридор, старалась, как умею, и всё-таки она накричала, будто я по углам грязь оставила. Для занятий у меня не остаётся времени, я шла первой, а теперь съехала. Деньги у нас совсем кончились. Пришлось бежать к тёте... Не думай, что я просила о помощи: я занЯла и обещала отдать, как только продадутся вещи. Тётя вынесла 15 рублей, но ведь это на несколько только дней, а что же будет дальше? Притом надо передачу в тюрьму собрать, ведь мамочка голодная, наверно, - и девочка печально смолкла.
Мика стал поспешно рыться в Ящике.
- Передачу твоей маме сделаю я: у меня Есть 20 рублей, мои собственные. Я завтра же куплю что надо: сахар, чай, сухари, колбасу... впрочем, сейчас великий пост... лучше сыр. Я куплю и отнесу, чтобы не тратить время.
- Спасибо, Мика. Но где же всё-таки бывает Петя?
- Я завтра же уговорю Его, Мери, рассказать тебе всё. Ничего плохого он не делает... Он поступил работать. Двадцатого он принесёт тебе первую получку, - признался, наконец, после долгих уговоров Мика.
- Мика, Его надо уговорить вернуться в школу. Лучше мы будем Есть один только хлеб. Я очень горячая и боюсь, что поссорюсь с ним, Если начну говорить сама. Уговори Его, а теперь я пойду, - и Мери встала.
- Подожди, позавтракаем вместе: мне вот тут оставлены две котлеты и брюква. Ничего ведь, что с одной тарелки? Вот это тебе, а это мне, а здесь вот пройдёт демаркационная линия.
ВзЯлись за вилки. Глаза Мери остановились на исписанных листках, в поэтическом беспорядке разбросанных на Микином столе.
- Что это у тебя? Стихи новые?
- Да, комические. Хочешь, прочту наброски? Называется “Юноша и родословная“:

Пра-пра-прадедушки, вы эполетами
Вовсе нас сгоните с белого свету!
Пра-пра-прабабушки, вы в шелках кутались,
Чтобы пра-правнуки ваши запутались!
Папы и дяди, вы за биографию
Нелестной давно снабжены эпитафией!
Кузены (зэ) и братья
Властью советской
Житие волокут
В монастыре Соловецком.
Нахмурив свой лоб, теперь я, словно Гамлет,
Жду, что фортуна мне нынче промямлит:
Быть ли мне в вузе или не быть
И как мне вернее праотцев скрыть?!

Юный вития остановился:
- А вот тут у меня почему-то затёрло.
- Очень хорошо, Мика, остроумно. Ты талантливый, а я вот ничем особенно не одарена, хотя ко всему способная. Но посредственностью я не стану: у меня Есть идея, которая меня поведёт. Это очень много значит.
- Мери, скажи, как это у тебя получилось, что ты не стала безбожницей? Переживала ли ты, как я, мучительную пустоту или с самого детства... Пример мамы...
Она минуту молчала.
- Видишь лп, Мика, для меня христианская вера с самого начала повернулась с лучшей своей стороны. Моя мама... она всё-таки удивительная... Она никогда не навязывала нам своей веры, не читала нам богословских лекций, не принуждала ни к посту, ни к молитве, но сама всегда бывала несокрушима в своих позициях. Она любила говорить: «Христианин - это воин: мы постоянно боремся с злом в окружающей нас жизни и в собственной душе“. Ты понимаешь, что таким образом всё будничное и мелкое разом стушёвывалось, отходило на задний план, и Ежедневная жизнь превращалась в арену борьбы и подвига. Эта мысль меня навсегда заворожила. В десЯть лет я бывала часто строптивой, я кричала: “Не хочу“ или «Не буду». Папа возмущался и говорил: «Знай, что в воскресенье ты не пойдёшь в театр» или «Садись за свои тетради и десЯть раз перепиши ту французскую диктовку, в которой у тебя были ошибки». Но мама чаще беседовала со мной вечером, благословляя на сон. Она с грустью произносила: «Сегодня ты опять внесла порчу в свою бессмертную душу. А я за тебя в ответе перед Богом, пока ты маленькая. Мне это грустно и сегодня я буду за тебя молиться ночью». А то так: сядем мы все за обеденный стол, начинается обычное: «Мери, поставь солонку, Петя, завЯжи салфетку“. Папа скажет: «А! Щи со свининой! Это славно!» Петя зааплодирует. А я заглЯну в тарелку к маме - у неё постный овощной и она съедает Его для всех незаметно. Несколько раз я заставала Её молящейся, а когда уводили папу, она сказала: «Господь с тобой! Здесь или уже там, но мы с тобой Ещё встретимся».
Голос Мери прозвучал несколько плаксиво, и она полезла в портфель, наверно, за носовым платком.
- Мама в братстве уже давно. Она рассказывала мне о крестном ходе, который состоялся в 22-ом году. Верующие шли лавиной, весь Невский запрудили хоругви и братские косынки; 2000 одних косынок! Этот крестный ход показал силу церкви. Наше правительство испугалось этой силы. Вот тогда усугубили террор и задавили всякую инициативу церковных Ячеек. Если бы не это, церкви, может быть, досталась бы руководящая роль, и у нас образовалась бы христианская демократическая партия огромной силы! Понимаешь ли: не ведомственное Православие, как при императорах, а подлинно-церковная организация.
Мике всё это показалось опять настолько ново и серьёзно, что, поражённый раскрывшимися перед ним перспективами, он замер в глубокой задумчивости, не выпуская из рук вилки.
Когда покончили с завтраком, вышли в коридор и столкнулись с Катюшей, которая уже проводила двадцатиминутного визитёра. «Elle est de nouveau perdut!“ (Примечание – Она опять пала (фр.)) - патетически [тэ] восклицала в таких случаях Нина. Заинтересованная визитом Мери, Катюша вертелась теперь в коридоре с целью бросить любопытный взгляд и сделать свои заключения. Мери остановилась было, но в Мике неожиданно проснулся дореволюционный джентельмен:/ он быстро перехватил руку Мери и оттащил Её в сторону:
- Вовсе ни к чему тебе с такой знакомиться!
- Да почему же? - проговорила в изумлении Мери.
- Не понимаешь, так и понимать незачем. Дай мне руку, не то споткнёшься: в коридоре темно, у нас свет экономят, видишь ли! Шпионаж друг за другом учинили. Наш рабфаковец обещал мне намылить голову, Если я не буду за собой тушить. Пусть попробует! Ещё посмотрим, кто кому намылит. Ну, вот и выбрались! Завтра я к тебе приду. До свидания.
Аннушка, дворник и Катюша с любопытством наблюдали их.
«Вот дураки! Что-нибудь уже вообразили! А ведь мы монахи - и она, и я!»
- Всё обстоит очень печально, Мика! - сказала она Ему на другой день. - Прокурор держал руку на звонке, говоря со мной. Он ничего не пожелал объЯснить, он сказал только четыре слова: «Следствие Ещё не закончено», - и нажал кнопку звонка, а я стояла в очереди к нему четыре раза! С тётей у меня тоже неприятность, она мне в этот раз сказала: «Выслушивать тебя мне некогда. Завтра у меня званый обед по случаю моего рождения, приходи - угощу; только, пожалуйста, без Пети: у него последний раз были совсем грязные руки, к тому же у него безобразная манера управляться с ножом и вилкой - мне будет за него совестно». Мне так обидно стало, Мика! Я ответила, что лучше не приду вовсе, но так как я была совсем без денег, мне всё-таки пришлось попросить их, и тогда тётя сказала: «Я знала, что это теперь начнётся!» Тут у меня что-то подкатило к горлу: «Мама, конечно, не говорила так, когда вы жили у нас на средства моего папы!» - воскликнула я и пулей вылетела на лестницу. Я слышала, как тётя крикнула: «Грубиянка!» - и захлопнула за мной дверь.
Мика сжал кулаки.
- Жаба, дрянь - ваша тётка! Не лучше нашей Спиридоновны! У вас горе, а она со своим старорежимным этикетом - вилку не так держит!.. Какая чепуха!
- Нет, Мика, это не чепуха, но, видишь ли, Петя не хулиган, Ему достаточно деликатно напомнить: за столом следи за тем, как держишь вилку. А тётя говорит так, как Если бы Петя был захудалый родственник, дрЯнцо, которое стыдно показать. При папе она никогда не посмела бы так говорить. При первой же неудаче вокруг человека меняется всё! Папа мой хорошо знал латынь, он часто повторял одну цитату; я Её запомнила: «Dónec erís felíx, multós numerábis amícos. Témpora sí fuerínt núbila, sólus erís.». (Донэк эрис фэликс, мультос нумэрабис амикос. Тэмпора си фуэринт нубиля, солюс эрис). Знаешь, что это значит? - и она перевела своими словами латинский текст: - Пока всё благополучно - и друзей много. Ушло благополучие - и нет никого вокруг.
- Мери, это неправда! Не смей так думать! Вот ты увидишь мою верность вам обоим, увидишь! - Мика схватил запачканные чернилами пальцы девочки и крепко сжал их. - Не смей сомневаться! А братство? Разве оно не опора, не помощь? Вместо того, чтобы таскаться с мелкими просьбами к бессердечной тётке не лучше ли обратиться в братство?
- Сестра Мария любит маму и позаботилась бы о нас, но она сейчас в больнице на операции, а остальные...
- Что остальные?
- Катя Помылёва и Женя Кононова меня не любят.
- Ах, Мери! Ты по-женски недальновидна и нелогична! Тут непричём личные счёты и антипатии; тут прежде всего - идейная платформа. Помылёва и Кононова должны смотреть выше мелких обид, даже Если они имели место. Все должны объединиться и поддержать вас. Мать ваша такая удивительно идейная, ради неё должны! Я поговорю сам, Если тебе неудобно. На время только, чтобы дать тебе кончить... А где же Петя?
- Он сегодня работает во вторую смену, а утром был дома и сварил эту кашу. У нас ним теперь мир: недавно я услышала ночью, как он плачет. Я подошла к нему и тоже заплакала; у нас состоялся ночной совет, только переубедить Петю мне не удалось, а работа попалась неподходящая: сподручным по прокладке газовых труб, всё время с рабочими на воздухе. Это было бы ничего, но надо носить тяжести, а, кроме того, он очень зябнет: из зимнего пальто он вырос и одевает папину старую кожаную куртку. Мой Петя хороший. Только мне очень трудно с ним.
«Я не могу понять, откуда это сопротивление - пассивное, глухое и упорное! - думал Мика, выходя из общежития на Конной. - В третий раз я всё с тем же, а толку никакого».
Сначала, когда он заговорил на эту щекотливую тему с двумя-тремя молодыми людьми, встретившись с ними у обедни, дело как будто сразу пошло на лад. Двое тотчас вынули - один 25, другой 15 рублей, третий извинился, говоря, что при себе у него нет, но что он с радостью примет участие, и все трое посоветовали прежде всего поговорить в квартире на Конной, так как только там мероприятие это может стать достоянием всего братства и принять организованный и регулярный характер; встречи остальных слишком случайны. Мика согласился и в ближайший же вечер побежал на Конную. Но вот тут заколодило!
- Не знаю уж как это... захочет ли кто-нибудь? Нам надо Ещё делать передачу отцу Варлааму в тюрьму.
- Уверен, что захотят, сообщите только.
- Удобно ли? Почему непременно им?
- Да ведь они без отца и без матери. Они вернут потом. Им продержаться до лета: летом Мери устроится работать.
- Всем трудно, не им одним, а эта Мери и в братстве-то без года неделя. А как придёт, так прежде всего нос в книгу и нет чтобы Добротолюбие или Лествицу - сейчас светскую книжку откопает. Я видела, как она Анатоля Франса читала.
- Мери недавно в братстве, зато мать одна из самых первых и уважаемых членов, ради неё можно бы.
- Мы всем помочь не можем. Среди нас нет зажиточных; все Еле-еле перебиваемся; всё время для кого-то что-то делай - измучились! Мне вот калоши не на что купить, а тут опять помогай кому-то. Нам всегда больше всех достаётся: как не хватит на передачу или на посылку с общего сбора, так сейчас из своих докладываем; когда отцу Гурию или отцу Варлааму, тогда уже волей-неволей выручать, а тут надо подумавши.
И в этом они были правы: они действительно помогали многим, а сами действительно перебивались со дня на день. Мери просила Мику не производить больше нажима.
- Мне будет неудобно туда ходить и встречаться с ними. Пожалуйста, не надо, - говорила она.
Когда Мика пытался докопаться до самых корней неприязни, которую Явно питали к Мери две из братчиц в общежитии, дело упиралось в нечто неосЯзаемое: Мери вообразила, что лучше всех канонаршит, Мери гордится своими родителями, Мери позволила одному из молодых людей подать себе пальто и, улыбаясь, сказала «merci» - вот так монахиня! Более серьёзных обвинений он не доискался, и у него составилось впечатление, что в их боевом штабе далеко не все имели сердце, горящее как факел - затхлая мещанская паутина притаилась и здесь, в самом центре их организации: серая масса, недоброжелательная и инертная (нэ) всё-таки составляла фон. Открытие это больно уЯзвило Мику. «Я Ещё слишком молодой член братства, выступать с обличениями сейчас - неудобно; но пройдёт время, и я поведу с этим беспощадную борьбу!“ – говорил себе мальчик.
Дома Нина решительно не могла понять, откуда у Мики взялся такой гигантский аппетит: Ещё недавно Его заставить нельзы было взять с собой в школу один бутерброд, а теперь, выходя утром к столу, он резал бесчисленные куски хлеба и старательно намазывал их плавленым сыром, а после набивал ими портфель. Нина один раз не выдержала и спросила:
- Куда тебе такое количество бутербродов (тэ)?
Он ответил обиженно:
- Вот ты всегда так: то почему не Ем, то вдруг зачем так много!
- Да я очень рада, кушай на здоровье! - поспешно сказала удивлённая Нина.
В одно утро Мери открыла Мике дверь с заплаканными глазами.
- Что ты! Что с тобой?
- С Петей опять воюю. Я говорила, что он простудится в этой куртке, - так и вышло: вчера он ушёл совсем больным, а сегодня у него уже тридцать девЯть! Вот что наделала эта работа!
Мика вошёл в знакомую комнату, Ещё недавно такую уютную. Как изменился постепенно весь Её вид!.. На столе уже не было скатерти, в вазе - цветов, перед божницей не теплилась лампада, миниатюрные фотографии были покрыты слоем пыли –/ комнате, как и детям, не хватало заботливой руки. Петя лежал одетый на постели матери, кутаясь в плед, и находился в самом раздражённом состоянии духа.
- Оставьте меня в покое! Я хочу только маму! Эта лампа невыносимо режет мне глаза; мамочка давно бы догадалась закрыть Её чем-нибудь. Отстань, Мика, я не буду Есть. Мне ничего не нужно. Я хочу, чтоб вернулась мама!
- Петя, ты говоришь, как маленький мальчик! Я тоже этого хочу, но Если это невозможно?
- Если это невозможно, тогда мне никого и ничего не надо, не приставай ко мне, пожалуйста!
- А ты не смей так со мной разговаривать, гадкий мальчишка! Мне не лучше, чем тебе, - воскликнула, всхлипывая, Мери. - Вот он весь день так! Что мне с ним делать? - и она нерешительно прибавила: - Может быть, всё-таки дать знать тёте?
Петя тотчас сел на постели:
- Я запущу в неё вот этим канделябром, Если она только подойдёт ко мне. Замолчите, пожалуйста! От вашей трескотни мне стучит в голову! Мамочка двигалась бы неслышно, а вы стучите и скрипите сапогами, словно гвозди в голову заколачиваете.
Мика и Мери растерЯнно переглядывались.
- Помоги мне, Мика, перевезти на салазках в магазин старой книги папиного Брокгауза: мы с Петей на ночном совете решили Его продать, - отозвалась шёпотом Мери, - нам надо отдать долг тёте. Надеюсь, папа не рассердится на нас за эти книги.
- Деньги Ей пошли по почте, сама не ходи! - крикнул неугомонный Петя. - Пусть она поймёт, что мы не хотим Её видеть.
На следующий день Нина просила Мику съездить в Лугу, отправить оттуда посылку Сергею Петровичу. Олег, который обещал Ей сделать это, лежал с плевритом. Тиски дошли уже до того, что продуктовые посылки, которые в огромном количестве устремлялись из Ленинграда в голодающую провинцию, отправлять разрешалось лишь из мест, расположенных не ближе, чем за сто вёрст от крупных центров. Мика не мог отказаться от поездки, понимая, что это слишком противоречило бы заповеди любви. На это дело ушёл весь день, так как дорога туда и обратно занимала 8 часов,/ уроки пришлось делать поздно вечером. На следующий день прямо из школы он помчался к друзьям.
«Строго говоря, мне следовало бы немедленно засесть за Киселёва ввиду предстоящей контрольной: теорема - истина, требующая шпаргалки, а между тем без Петьки в классе органически не хватает рукописной подпольной литературы. Ну, да как-нибудь обойдётся!» - думал он.
Мери встретила Его известием, что Петя бредит.
- Я уже два дня не была в школе и сижу рядом;/ ночью он всё время звал маму, а теперь решает алгебраические задачи, толкует про бином Ньютона, а меня толкает, швыряет в меня подушки... Я не знаю что делать...
Мика подошёл к товарищу:
- Старик, ну как ты? Давай лапу! Копытный табун шлёт привет. Вот, бери яблоко. Петька, да ты слышишь меня? Ну, что с тобой? Ты меня разве не узнаёшь?
И Мика почувствовал, как что-то тревожное проползло по Его сердцу. Он обернулся на Мери: она смотрела на брата полными слёз глазами, погрызывая кончик носового платка.
- Надо бы доктора, Мери.
- Доктор был, я бегала вчера за тем старичком, который лечил нас, когда мы были маленькими. Он нашёл у Пети воспаленне лёгких. Вот здесь записан телефон больницы, куда он велел звонить, чтобы приехали за Петей. Но мама всегда была против больниц, и я не решилась отправить Петю. Когда я болела воспалением лёгких, мама поила меня тёплым молоком; я купила вчера Пете молока на последний рубль, а он толкнул меня и всё пролил.
Сердце Мики сжималось всё больней и больней.
- Мне кажется Мери, воспаление лёгких опасно. Помнишь у Тургенева Инсаров чуть не умер от этой болезни. Твоя мать была против больницы, когда могла дома создать лучшие условия, а теперь... он ведь у нас лежит без помощи уже 5-ый день. Давай, я позвоню по телефону; так будет лучше, Мери...
Она, совсем растерЯнная, молча протЯнула Ему листок блокнота.
Через час “скорая помощь“ увезла мальчика. На следующий день в справочном бюро больницы Мика и Мери прочитали: “Состояние тЯжёлое, температура 40 градусов с десятыми. Без сознания. Ночью ожидается кризис“.
Слово “кризис“ было знакомо по литературным романам и показалось страшным. Мика почувствовал опять тот же тревожный и острый укол в сердце, но он отмахнулся от этого чувства.
“Поправится! Петька не из тех, с кем может случиться этакая штука. Это с героями романов только бывает, у нас с ним впереди Ещё всего много!“
Однако на другой день тотчас после школы помчался в больницу. Пересекая бегом больничный двор, он увидел около решётки больничного сада знакомую фигуру в куцем пальто и плюшевом берете; она стояла, припав головой к решётке, в чёрной косе не было обычной ленты.
- Что? Мери, говори, что?
Девочка взглЯнула на него полными слёз глазами и снова спрятала лицо в воротник.
- Мери, говори же!
- Мне сказали... сказали... мой Петя умер.
Мика похолодел. Пети нет? А как же дружба? А клятвы друг другу всё делать вместе? А их великое служение идее? Всё рушилось! Он остаётся один. Да разве можно всё задуманное совершить одному! Это был Его друг – первый, Единственный, Ему он доверял каждую мысль, они уже срослись, сроднились. Такого друга у него уже никогда не будет. Умер... холодом веет от этой мысли. Мерзавец прокурор всё это наделал: он виноват, он разрушил эту семью, разыскивая свою контрреволюцию. Петя умер! Казалось, что это никак не может быть, а вот случилось... Петя жил только 15 лет, пришло горе, которое оказалось Ему не под силу, и вот – конец! Страшно. Непереносимо... Убийственно. Туман застлал Ему глаза, и всё словно бы поплыло перед ним... и вдруг до него откуда-то, точно издалека донёсся шёпот девочки:
- Я знала, что ты Его по-настоящему любил! Не плачь, Мика! Милый!
- Я не плачу! – поспешно сказал он и быстро провёл рукой по глазам.
Головка в берете припала к Его плечу.
- Мика, я видела Его. Меня провели в покойницкую: он совсем холодный и лицо неподвижное. Я взЯла Его руку – она ледЯная. А я-то Ещё сердилась на него, когда он меня отталкивал, а ведь он не понимал – он бредил. Почему я всегда такая злая! Сколько раз мама говорила мне, что каждое злое слово будет потом стоять укором. Как я теперь пойду домой, когда там никого нет? Куда мне деваться?
Тут только почувствовал он силу Её горя, которое было не меньще Его собственного, а, может быть, Ещё безотраднее, так как наслаивалось на все предшествующие катастрофы одну за другой. Надо Ей помочь, ведь это Его сестра, он мужчина, джентельмен, а она одна, совсем одна! Он взял Её под руку, чего до сих пор никогда не делал.
- Пойдём. Надо тебе успокоиться. Я провожу тебя.
- Мика, что я скажу маме, когда она вернётся? Она войдёт в комнату и спросит: где Петя? Что же я скажу? А папа? Он так любил Его! Знаешь, когда Пете было семь лет, он смотрел раз, как папа играет в шахматы с приятелем, и вдруг сказал: “А ты, папа, сжульничал“. Взрослые засмеялись, а наш Петя в одну минуту восстановил на доске положение, при котором была допущена ошибка, и доказал, что папа сделал неправильный ход конём. Помню, в каком восторге был папа! Он посадил Петю на плечо и повторял: будущий Чигорин! А как папа гордился Его математическими способностями! Что же будет теперь с папой?
- Я твоего отца мало знаю, но Ольга Никитична настоящая, убеждённая христианка – она найдёт себе утешение в мыслях о загробной жизни, - и, говоря это, он подумал: отчего же он и Мери не почувствовали того же,/ но выговаривать слова утешения показалось Ему банальным. Медленно в печальных разговорах прошли они рука об руку на Конную улицу сообщить известие и договориться, чтобы Братский хор спел заупокойную обедню, а потом пришли к ней, в пустую нетопленую комнату. Мике совестно было признаться, что он проголодался, но девочка сама сказала:
- Я поставлю чайник; надо немного подкрепиться, а то сил не будет: скоро восемь, а я с утра ничего не Ела.
Мика вытащил обычную армию бутербродов, но Мери с чайником в руке заглЯнула в коридор с порога комнаты и потом обернулась на него.
- Ты почему не идёшь, Мери?
Она молчала.
- Ты словно чего-то боишься? - продолжал он.
- Знаешь ли, у меня поЯвился враг, - сказала она шёпотом.
- Как враг? Кто такой?
- Рыжий слесарь, который занЯл по ордеру папин кабинет год назад. Раньше он никакого внимания на нас не обращал, а теперь, Если только встретит меня в коридоре, обЯзательно дёрнет за косу или толкнёт, один раз ущипнул очень больно. А вчера, когда я мыла руки в ванной, он подкрался и пригнул мне голову к крану, так, что у меня вся коса промокла.
- Вот нахал! Ты бы Его одёрнула построже.
- Я пробовала. Он только хохочет, да и хохочет-то не по-человечески, а словно ржёт. На него слова совсем не действуют. Я теперь боюсь с ним встречаться.
Мика озадаченно смотрел на девочку.
- Пойдём вместе. Пусть он только попробует при мне, - сказал он очень воинственно.
Но рыжий парень не поЯвился.
Через час, прощаясь с Мери, Мика увидел, что губы Её дрожат, а глаза полны слёз.
- Как мне грустно и жутко оставаться совсем одной! - прошептала она, вздрагивая.
И внезапно совсем новая, острая, как нож, мысль прорезала сознание Мики, когда он услышал это слово «одной».
- Твоя дверь запирается? - спросил он.
- Мы вешаем замок, когда уходим. Ты же много раз Его видел.
- Нет, я не об этом. Можешь ли ты запереться изнутри?
- Нет. Вот был крючок, но он давно сломан.
- А кто Ещё у вас в квартире, кроме тебя и слесаря?
- Злючка-старуха, но она по ночам постоянно дежурит в магазине: она сторож. Её дверь сейчас на замке.
- Я завтра же прибью задвижку к твоей двери, - пообещал Мика, - как жаль, что мы не подумали об этом раньше, а сейчас все магазины уже закрыты, - и, сам удивляясь, что приходится касаться вещей, которые оставались до сих пор совсем в отдалении, словно по другую сторону жизни, он прибавил: - Мери... видишь ли... я думаю, что тебе следует очень остерегаться этого парня.
Она вспыхнула.
- Если бы он хотел романа со мной, он бы лез обниматься, а он всякий раз только больно мне делает.
- А это, по всей вероятности, особая грубая манера.
Она помолчала, по-видимому, что-то понЯла.
- За меня заступиться некому. Как раз теперь со мной никого нет - ни отца, ни матери, ни брата, - сказала она.
Опять он почувствовал что-то совсем новое - очень большую и вместе с тем чисто мужскую жалость к Её слабости и беззащитности.
- Мери, ну, хочешь, я останусь с тобой на эту ночь? Я ведь при твоей маме часто оставался. Я - на кофре у дверей, раздеваться не буду. Хочешь?
- Мика, милый! Спасибо. Конечно, хочу! Можно на Петиной постели, а не на кофре. Бедный Петя ведь в покойницкой на столе. Мы заведём будильник, чтобы ты не опоздал в школу. Какой ты благородный, Мика!
Измученные за день они легли рано.
Вскоре после того, как они потушили свет, Мика услышал тихие крадущиеся шаги в смежной передней; он знал, что выключатель расположен у самой двери, и, выскочив из комнаты, тотчас включил свет; перед ним стоял высокий рыжий парень, немного старше Его самого.
- Вы, гражданин, что здесь делаете? - сурово спросил Мика.
Парень с минуту потаращил на него глаза, а затем ответил:
- А калоши свои ищу: побоялся, чтоб не затерялись.
- Странно, что вам среди ночи калоши вдруг понадобились! - самым воинственным тоном продолжал Мика.
- Извиняюсь, товарищ! У меня и в мыслях не было помешать тебе али другому кому; человек я, вишь ли, самый мирный. Откуда мне было знать, что место уже, вишь, занЯто, - и парень ретировался в коридор.
- Что там такое? - крикнула Мери из-за буфета.
- Ничего. Спи, - и Мика улёгся снова.
«Что он такое сморозил: не хотел мешать... место занЯто? Дурак я тоже. ПонЯл, словно жираф, с получасовым опозданием. Надо ведь было заступиться за Её честь! А впрочем, было бы перед кем!» - думал он, дивясь, что опять попадает в новую струю чувств и мыслей.
Только утром, когда уже рассвело, он сообразил, что дома Его напрасно прождали и наверно беспокоятся. Он окликнул Мери и объЯснил Ей, что должен уйти немедленно, не дожидаясь чаю; она в безопасности, так как «враг» отбыл на работу - он слышал, как тот проходил и хлопнул дверью. По улице Мика мчался бегом. Взбегая по лестнице, он услышал, как с площадки третьего этажа голос Аннушки кому-то крикнул:
- Бегом мчится кто-то, поди он и Есть!
“Плохо дело!“ - подумал Мика. Но оказалось хуже, чем он предполагал. Посередине кухни напротив двери сидела на табуретке Нина, с характерным для неё выражением трагической муки в лице, усугублявшемся распущенными волосами и чёрными кругами под глазами;/ тут же стояли Надежда Спиридоновна, Аннушка и Олег, уж Олега-то он никак не ожидал и тотчас догадался, что Его вызвала Нина;/ до какой же степени стало быть дошла Её тревога!
- Невыносимый мальчишка! Ты всегда меня изводишь! Я уже думала - ты под трамваем! - закричала тотчас же Нина.
- Я был в управлении милицией и в приёмных покоях трёх больниц. Как ты смел не дать нам знать, где находишься? - сурово прикрикнул Олег.
Мика только что хотел им ответить: «У меня несчастье, я потерял моего друга», но в эту минуту Надежда Спиридоновна подскочила к нему и, покрутив пальцем перед самым Его лицом, зашипела:
- И что из тебя только выйдет, Если ты с этих лег уже невесть где ночуешь! Это что Ещё за шутки!
Аннушка подхватила, всплёскивая руками:
- Ах ты бессовестный! ПоглЯдите-ка, добрые люди - целёхонек! А мы-то Его по покойницким искали! Где шатался-то, говори!
- Где я шатался? - повторил Мика, и перед глазами Его промелькнуло испуганное личико Мери, когда она говорила: «И ни отца, ни матери, ни брата».
«Неужели я плохо поступил, охраняя Её? Куприн описывает, как офицер погиб на дуэли ради того, чтобы не показать медальон с портретом девушки и не скомпрометировать этим Её. И я не должен набросить тень на имя Мери».
- Где я шатался? - повторил он. - Я ночевал в канаве, я был пьян. Вот вам - довольны вы? - и с торжеством посмотрел на них. Но Олега и Нину не так легко было провести.
- Тебе мало того, что я провела бессонную ночь и Олега больного с постели поднЯла, ты Ещё надо мной издеваешься! - закричала опять Нина.
- Ахти, грех какой! Вот изводительство! - повторяла, словно заведённая машина, Аннушка.
Присутствие Аннушки возмущало Мику, задевая в нём сословную жилку.
- А вы-то, Анна Тимофеевна зачем здесь и по какому праву допрашиваете меня? Вы кто мне - мать, тётка, бабушка? – спросил он.
- Скажите на милость! Да ты Ещё под стол ходил, как я с тобой уже нянчилась, кашей тебя со своих рук кормила, - обиженно закричала эта добрая душа.
Олег всё время пристально наблюдал Мику.
- Нина, Если вы разрешите, я поговорю с ним один на один, по-мужски, без истерик, которые ничему не помогут. Иди! – и он показал Мике головой на дверь. Мика молча вышел, стараясь сохранить достоинство. Олег подошёл к делу совсем с другой стороны.
- Поговорим по-мужски, - повторил он, закрывая дверь, и этих слов оказалось довольно, чтобы завладеть вниманием мальчика. _ Я, разумеется, понимаю, почему ты молчишь: затронута, очевидно, честь какой-нибудь девушки. Приятно убедиться, что в тебе находят отклик прежние, благородные традиции! Расскажи мне коротко, в чём дело, а я со своей стороны даю тебе слово, что не передам Нине нашего разговора без твоего разрешения. Я вправе рассчитывать на твоё доверие: Ещё недавно я тебе - тогда 14-лет-нему юнцу - доверил то, что скрывал от окружающих - моё происхождение и мою деЯтельность. Итак - доверие за доверие!
Такая постановка дела привела к желаемым результатам; вслед за этим, не касаясь фактической стороны дела, Олег успокоил Нину, уверив Её, что всё обстоит благополучно: Мика не потерял невинности и показал себя прекрасным, благородным мальчиком. Он убедил также Мику рассказать Нине о смерти своего товарища. Буря улеглась при Его содействии.
Через два дня хоронили Петю.
Когда Мика Явился в школу с катастрофическим известием, Анастасия Филипповна сначала проЯвила самое горячее участие, она задумала организовать проводы на кладбище всем классом, выделила несколько мальчиков для произнесения надгробного слова, привлекла к этому учителя математики и произвела денежный сбор на венок;/ но, когда она узнала, что гроб перенесён вместо актового зала школы в церковь и уже назначено церковное отпевание, она отказалась от всякого участия в похоронах. Некоторые мальчики пришли в одиночку по собственной инициативе. Но Братский хор собрался в полном составе, и юноши на руках перенесли гроб от церкви к могиле.
Последние минуты у гроба друга были для Мики самыми тЯжёлыми из всего, что Ему пришлось пережить до сих пор.
- Где он? Что от него теперь осталось? Какой он сейчас? А вдруг не осталось ничего, кроме этой холодной оболочки? - думал он, пристально всматриваясь в неподвижное лицо мальчика, обложенное цветами. Ему пришлось собирать все силы, чтобы сохранить самообладание, тем более, что он с досадой ловил на себе любопытные взгляды одноклассников, особенно в ту минуту, когда Ему пришлось взять под руку Мери, чтобы отвести Её от гроба, после того, как она, прощаясь, приникла к телу брата. Мика не был до конца уверен, что остались сухими его глаза, тем более, что всхлипывания Мери и пение “надгробное рыдание творяще“ звучали слишком большой скорбью.
Когда после похорон Мика прощался с Мери, она уже овладела собой и сказала почти спокойно:
- Я теперь буду жить на Конной. Сестра Мария вернулась из больницы и прислала мне записку, что возьмёт меня в свою комнату, пока не вернётся мама. Навещай меня, Мика. Я только теперь понЯла, чем я тебе обязана. Не знаю, что было бы со мной в эти дни без тебя!
Эти слова он несколько раз приводил себе на памЯть. Они свЯзались в Его воображении с нежным запахом нарцисса, который он вынул на памЯть из гроба Пети. От этих слов и от минут около тела друга остался незабываемый след в молодой душе.


Глава тринадцатая

Нине начал сниться ребёнок, девочка: будто бы она малютку пеленает, убаюкивает колыбельной, будто бы держит на коленях, и на обеих – и на ней, и на дочке – надеты большие голубые банты, как на английской открытке, которой она недавно любовалась. Вслед за этим она увидела дочку у себя в постели: ручки были в перетяжках, а головка чудно пахла свежей малиной, как пахло, бывало, темечко Её новорождённого сынка. Она вдыхала во сне милый, знакомый, младенческий запах;/ потом, любовным материнским жестом обмотав стерильной марлей палец, она сунула Его в рот ребёнку и нащупала первый зубок,/ тёплая радость толкнулась Ей в сердце, и этот именно толчок разбудил Её – она проснулась, чтобы увидеть в своей кровати пустоту! И горько задумалась. “Уже конец марта. Остались бы только три месЯца, а я всё разрушила! Погналась за миражом, никаких особенных радостей не получила, а отказалась от самых драгоценных!“
Ей уже давно стало Ясно, что никакой исключительной любви этот человек не питал к ней:/ заурядное мужское влечение, которое, не сопровождаясь ни дружбой, ни привязанностью, уже начинало бледнеть. Сравнивая двух мужчин, она опять убеждалась в превосходстве первого:/ хотя Сергей Петрович не сразу узаконил отношения с ней, однако, не считал необходимым их утаивать;/ сам старался взять на себя хоть часть забот и придавал очень большое значение их душевному Единению и творческому содружеству. В новом романе не было ни заботы, ни общих интересов; музыкальность в этом человеке оказалась самая рЯдовая, незначительная. Он был вдовец и, имея взрослого, уже женатого сына, с которым жил в одной квартире, прилагал все возможные усилия к тому, чтобы сохранить эту связь в тайне. Нина, разумеется, хотела того же для себя, но Его заботы по этому поводу Её оскорбляли. Встречаться им было негде; редкость и краткость этих встреч придавала им особый характер, и в этом Нине чудилось нечто оскорбительное. Она не могла отделаться от мысли, что, обманывая мужа, ведёт себя как недостойная жена, и это отравляло Ей страстные минуты. Не столько страх, что новый роман выплывет наружу, сколько недовольство собой и боль от собственного морального падения угнетали Её. “Пора оборвать, и больше я уже никогда не булу спотыкаться. Скорей оборвать!“ – твердила она себе.
В отдельные минуты в ней вырастало желание повиниться перед мужем, чтобы иметь возможность при встрече смотреть Ему в глаза. Но она убеждала себя, что это – опасный шаг; к тому же не следует наносить душевной раны человеку и без того достаточно несчастному, довольно, Если она разорвёт и сама даст себе слово, что более не повторит ошибки. Так будет вернее!
Повторные сны с ребёнком окончательно лишили Её душевного равновесия. “Без ребёнка я свихнусь! Эту тоску не заглушить ничем! Надо действовать решительно: откажу сегодня и сегодня же поговорю с Натальей Павловной, Есть ли возможность поехать летом к Сергею. Таким образом выпутаюсь из этой паутины“.
Решение оказалось твёрдо. Они должны были в этот день встретиться в кафе “Квисисана“;/ желая во что бы то ни стало избежать личного объЯснения, которое могло бы Её поколебать,/ она заранее приготовила письмо и придумала отдать Его при прощании, ничем не подчёркивая Его значимости. В письме стояло:
“Сегодня мы виделись в последний раз. Я пошла на связь с вами, так как чувствовала себя слишком одинокой и покинутой. Я хотела забыться. Теперь вижу, что сознание вины перед мужем сделало меня Ещё несчастнее. Не оправдывайтесь, потому что я ни в чём не виню вас, а только себя. Не отвечайте мне, не вспоминайте меня. Пусть будет так, как будто никогда ничего не было. Желаю вам счастья. Нина Бологовская.
Запечатывая этот конверт, она думала : “Я не создана для разврата. Счастливой я могу быть только в семье. Если бы злой рок не преследовал сначала Димитрия, а после Сергея, я была бы верной женой и матерью нескольких детей. Я провела эту зиму гнусно; зато теперь, вкусив порока, я навсегда отвращаюсь от него. Дай только Бог, чтобы это осталось лишь на моей совести и не стало известно... Лёля Нелидова встретила нас недавно... Эта девочка, которую все считают невинным ангелочком, так что о будущем ребёнке Аси при ней говорится, как о принесённом аистом... на самом деле она вовсе не так наивна! Она может догадаться скорей прочих. Надо же мне было на неё натолкнуться!“
В кухне Нину ждал новый сюрприз: наливая Ей в тарелку щедрой рукой борщ, Аннушка проворчала:
- Непутёвая! Попался тебе хороший человек, так и сиди тихо. Не к лицу тебе глупости затевать. С Маринки своей, что ли, пример берёшь? Берегись, у свекрови твоей, поди, глаз вострый.
Можно было, пожалуй, и оборвать старуху, сказать: не ваше дело! или: не вам меня учить! Но Нине тотчас припомнилась постоянная материнская заботливость этой женщины, знавшей Её ребёнком, и она промолчала, несколько растерЯнная. Через минуту руки Её, ставя на стол уже пустую тарелку, вдруг сами потЯнулись к старухе и обнЯли Её, а потом и щека как-то сама собой прижалась к другой, морщинистой, щеке.
- Не беспокойтесь, Аннушка! Глупостей никаких не будет! - но в шёпоте этом было что-то виноватое.
- Не будет, так и ладно. А губы зачем красишь? Выпачкала поди меня. При барине старом ни в жисть этого не водилось.
- Теперь это модно, Аннушка. Я к тому же артистка. Ведь кормитъ-то мена и Мику всё-таки некому.
При встрече в кафе [фэ] она держала себя с обычным своим великосветским тактом - жена цезаря, которая выше подозрений! Сказала, что назначенная на вечер встреча срывается вследствие непредвиденного концерта, и, уже выпархивая из такси, сунула в окно машины письмо, а сама скорей вбежала в подъезд... Свершилось! Взволновано бегая взад и вперёд по комнате, она воображала себе, как он читает строчку за строчкой... Щёки Её горели. «Теперь он поймёт, какую глубоко порядочную женщину удалось Ему заполучить и как недолго было это счастье!» Вечером, припав к груди Натальи Павловны, точно маленькая послушная девочка, она робко спросила, Есть ли возможность устроить Её поездку в Сибирь на очередной отпуск. В этих словах было так много трогательной преданности, что красивая старческая рука стала любовно гладить чёрные волосы “русалки“.
- Я думаю об этом же, Ниночка. У меня уже мало ценных вещей, но я лучше откажу в чём-нибудь себе и Асе и устрою вам эту поездку.
Очевидно, был приговорён столик с инкрустацией или бронзовая лань, а может быть, кулон с рубином. Ася до сих пор, Ещё на правах девушки, носила бирюзу,/ и остатки бабушкиных драгоценностей, покоившихся в бархатных футлярах, не тревожили Её воображение.
Вечером в постели Нина перечитывала письма Сергея Петровича и полностью включилась в прежнее чувство. «Теперь это уже навсегда, и ныне, и присно, и во веки веков“, - говорила она себе. В последнем письме был набросан карандашом романс, и она с болью в сердце спохватилась, что даже не попробовала это на рояле... “Когда возвращаюсь в Клюквенку из мучительных походов в тайгу, сажусь у печурки, смотрю в огонь и вспоминаю тебя...» «Ты сейчас далеко-далеко, между нами леса и снега... До тебя мне дойти не легко, а до смерти - четыре шага!»
«Четыре шага! Этот поэтический оборот очень удачен! Действительно четыре шага, как тогда Родиону. Напишу Серёже и сообщу теперь же, что приеду летом». И вместо того, чтобы заснуть, она села за письмо - то, которое не могло родиться в течение всей зимы и которое должно было наполнить теплом сердце человека, смотревшего в огонь в заметённой сугробами хижине.
Это было вечером 20-го марта, а 21-го, возвращаясь из Капеллы, она вошла в кухню, где Аннушка, одержимая манией чистоты, опять скребла пол. Добрая женщина обернулась к ней и сказала:
- Письмо к тебе. Руки-то у меня мокрые, возьми сама со стола. Человек из Сибири приехал, заходил передать. От муженька, поди.
- Конечно от Сергея! От кого же Ещё! - радостно воскликнула Нина и, схватив конверт, присела на окно. Ей тотчас же бросилось в глаза, что конверт был надписан незнакомой рукой. «Как жаль, что не от Сергея! От кого же Ещё?» - и быстро вскрыла конверт. Выпало два листка, написанные двумя различными почерками. Она торопливо схватилась за один...
«Глубокоуважаемая и прекрасная Нина Александровна!»
Она остановилась. Что за изысканное обращение? Кто это пишет так? И, перевернув страницу, взглЯнула на подпись: «Ваш покорный слуга Яков Семёнович Горфункель». А! Это тот чудак-антропософ, Еврей из Клюквенки! Уж не заболел ли Сергей? Сердце тревожно стало отбивать дробь, а дрожащие руки опять перевернули страницу. «Глубокоуважаемая и прекрасная Нина Александровна! Не сочтите дерзостью, что я взял на себя обязанность написать вам. Оно не печально - то событие, о котором я пишу, - я бы хотел, чтобы вы могли постичь всю Его радостную сторону: ваш муж - этот благороднейший, умнейший, талантливейший человек - жив, светел и радостен, но продолжает свой путь уже под особой защитой, окружённый особой помощью. Высшие Силы сочли нужным охранить Его от всяких неосторожных, грубых прикосновений и оградить от земной суеты, чтобы он мог безболезненно восходить к Свету, где выправятся и расцветут когда-нибудь и наши скорбные, смятые жизнью души и где когда-нибудь вы встретитесь с ним лицом к лицу“.
Нина опустила руку с письмом. “Что такое? Не понимаю... мне показалось что-то страшное... Не может быть! Прочту Ещё раз... не может быть!“
“Я знаю, чувствую, вижу, какою болью наполнилось сейчас ваше сердце, глубокоуважаемая Нина Александровна, я чувствую сейчас за вас. Если бы и вы могли посмотреть на случившееся моими глазами! Что такое смерть перед вечностью?“
- Ах! – отчаЯнно вскрикнула Нина и выронила письмо.
Аннушка повернулась к ней.
- Господь с тобой, матушка Нина Александровна, чего это ты?
- Аннушка, Аннушка! – воскликнула Нина, хватаясь за голову.
- Матерь ПресвЯтая! Да что ж это сталося? – и, вытирая о подол руки, Аннушка подошла к Нине, но та, схватившись руками за раму окна, припала к ней головой, повторяя:
- Боже, боже, боже!
В эту минуту на пороге входной двери показался Мика.
- Что с Ниной? – испуганно воскликнул он.
- Да вот, видишь ты, только взЯлась за письмо, да, начавши читать, как вскрикнет, да как застонет, - озабоченно зашептала Аннушка.
Нина и в самом деле стонала: не кричала, не плакала, а стонала, по-прежнему припав к раме окна. С полным сознанием своего неоспоримого права/ Мика бросился к письму и схватил Его. “Глубокоуважаемая и прекрасная!“ – так вот как пишут Его сестре – не все, стало быть, смотрят на неё, как он, сверху вниз! Прочитав до того места, где Нина выронила письмо, он тоже оставил Его.
- Нина, Нина, успокойся! Нина, дорогая! – воскликнул он, бросаясь к сестре и обнимая Её. – Аннушка, помогите, успокойте! Несчастье с Сергеем Петровичем!
На пороге показалась привлечённая их голосами Катюша.
- Нина, пойдём в комнаты. Встань, Ниночка! Посмотри на меня, перестань! – вдруг со страшным раздражением он накинулся на Катюшу: - Ты что стоишь и смотришь? Любопытно стало? Да что же ты можешь понять в горе благородной женщины? Нечего тебе и делать здесь, около моей сестры!
Катюша, не ожидавшая такого смерча, быстро юркнула к себе. Аннушка и Мика, оторвав Нину от окна, повели Её в комнату, где уложили на диване. Она отстраняла воду и всё также стонала. Мика вернулся в кухню, чтобы собрать страницы, их следовало так или иначе дочитать. Те, которые он начал... что-то особенное показалось Ему в каждой строчке – светлая уверенность в потусторонней жизни, необычайность, с которой говорилось о надземном, приоткрывающиеся необозримые дали. “Я узнаю, кто он, а письмо это надо сохранить и показать Мери“, - думал Мика.
Нина внезапно села на диване.
- Смерть... да – смерть! Что же могло случиться? – говорила Нина. – Ведь он был здоров. Или всё те же четыре шага? Аннушка, Мика, четыре шага стоят жизни... Да где же это мы живём?
Они смотрели на неё, думая, что она сама не понимает, что говорит и перешёптывались между собой.
Мика бросился к телефону, но Нина внезапно, словно тень, поЯвилась около него и схватила за руку.
- Кому ты звонишь? Бога ради, не Бологовским! Там старуха с больным сердцем и молодая в ожидании. Им нельзя так вдруг сообщать такие вещи!
- Я хотел только вызвать Марину Сергеевну!
- Марину? Да, да! Позови Марину. И Олега позови, позвони Ему на службу, только, Бога ради, не на дом, - и снова упала на диван. “Как ни была безрассудна эта женщина, она даже в минуты острейшего горя умела думать о других“, - что-то вроде этой мысли мелькнуло в голове мальчика одновременно с мыслью, что жизнь всё больше и больше вовлекает Его в своё русло, приближая всё вокруг к соотношениям и сложностям.
Когда через полчаса Марина подбежала к дивану, на котором металась Нина, та села и, не обращая внимания на присутствие Аннушки, стала восклицать:
- Вот наказание! Вот расплата! За измену, за аборт, за безверие! Получила возмездие! Теперь – всю жизнь одна! Ни мужа, ни ребёнка! Так и должно было быть, так и надо такой дряни, как я! Он не успел получить моего письма! Слишком поздно! Какое страшное слово “поздно“!
Марина обнимала Её, стараясь успокоить, повторяя, что во время своей поездки она уже достаточно доказала свою любовь. Письмо Якова Семёновича дочитали. Последовательность событий выЯснилась во всей своей безотрадности:/ во время одного из очередных походов в тайгу ни Сергей Петрович, ни Его напарник-уголовник не вернулись на место сбора. Ссыльные были уверены, что они заблудились, начальство заподозрило побег. После долгих упорных поисков, уже на другой день, с собаками, нашли только тело Сергея Петровича, уголовника не нашли вовсе. Яков Семёнович сообщал все факты, но художница описывала целый ряд подробностей, которые проливали свет на последние дни Бологовского. По Её словам, младший комендант Ещё с той сцены в лесу (когда был убит Родион) затаил злобу против Сергея Петровича и постоянно чинил Ему какие только мог неприятности. Последнее время он гонял Его в тайгу с каждой партией и назначил Ему в напарники убийцу-рецидивиста, с которым никто не мог поладить. «Он несколько раз жаловался мне, что этот человек невыносим Ему и своим присутствием отравляет последнюю радость - созерцание зимней красоты, - писала Лидия Викторовна. - Несколько раз он напрасно просил командировать к нему Якова Семеновича или доктора. Когда стало известно, что Сергей Петрович не вернулся к месту сбора, никто из нас, ссыльных, особенно из числа интеллигенции, ни одной минуты не допускал, чтобы такой человек, как Сергей Петрович, решился на такой опрометчивый шаг, как побег, имея родных и жену, на которых это, разумеется, тотчас бы было вымещено. Мы были с самого начала абсолютно уверены, что он заблудился. Я всю ночь не спала, прислушиваясь к вою метели. На утро мы с ужасом наблюдали, как конные гепеу выводили своих больших овчарок, снарЯжаясь на розыски. Эти собаки приучены перекусывать людям сухожилия ног, чтобы преследуемый человек не мог больше сделать ни шагу. Я вспоминала «Хижину дяди Тома» - скажите, чем наши колонии лучше плантаций, Если на русских, как на негров, выпускают натренированных овчарок? Это неслыханно! Весь день мы провели в ожидании известий и, перебегая друг к другу, переговаривались шёпотом. С наступлением сумерек я только что вышла из мазанки, чтобы добежать до Якова Семёновича, так как от тревоги места себе не находила, как послышался звук кавалерийского рожка и лай собак. Все повыскакивали из своих домов и увидели, как отряд гепеу проследовал в здание комендатуры,/ они пронесли кого-то на носилках;/ но, когда мы попробовали подойти ближе, на нас закричали, грозя арестом каждому, кто посмеет приблизиться. Сначала мы так и не узнали ничего; нам помогли наши дети: несколько мальчиков, Якобы наперегонки носились взад-вперёд на лыжах по нашей Единственной, известной вам улице и высмотрели, как закрытые рогожей носилки перенесли в подвал, к которому приставили часового. Туда могли положить только мёртвого! Я не могла оставаться больше в неизвестности, и, когда наступила окончательно ночь, я подговорила несколько друзей, и мы с фонарём под полой прокрались к погребу. Сунув часовому на водку, мы уговорили впустить нас на несколько минут. Пришлось убедиться в горькой истине. У него оказалась разбита голова, узнать было почти невозможно, но по волосам, по свитеру (тэ) и руке с обручальным кольцом мы узнали Сергея Петровича. Что именно произошло - осталось неизвестно. Доктор, который был с нами, уверял нас, что так свернуть на сторону весь череп мог или медведь, или богатырский удар камнем, во всяком случае не собаки. Быть может, у него возникла ссора с уголовником? Но куда же девался сам уголовник? Это осталось непонятным, но разве легче стало бы, Если бы мы, положим, узнали, что произошло? Мы потеряли человека, который был душой нашего круга, который объединял нас,/ он никогда не терял хорошего, бодрого расположения духа и умел привносить содержание в каждую беседу. Своими разговорами об искусстве и философии он не давал нам тупеть и опускаться. Когда я вернулась домой, безумно плакала на печке моя старшая дочка; я всю ночь не могла Её успокоить. Ей только 13 лет, но она уже понЯла, что она потеряла с этой смертью;/ он всегда старался скрасить дни этого несчастного ребенка и содействовал развитию в этой дыре, где она лишена слишком многих культурных воздействий. Приходя к нам по вечерам, он тренировал Её по-французски и читал Ей наизусть целые акты из «Бориса», «Фауста» и «Syrano de Bergerack» («Сирано де Бержерак»), заменяя собой целую библиотеку. Он постоянно шутил с ней и ободрял Её. У него была органическая потребность приносить кому-то пользу, передавать неистощимое богатство своей внутренней жизни. Я не могу себе представить сейчас нашего существования без него - оно потеряет последние краски! Минут, когда мы стояли над Его телом, я не забуду. Сейчас они уже аккумулируются в творческие планы и когда-нибудь претворятся в картину «Гибель ссыльного». Я запечатлею на ней неподвижное тело с лицом аристократа, эти восковые красивые руки и наши скорбные фигуры в верблюжьей шерсти и сибирских ватниках - своеобразные свЯтые жены у Креста и Яша в роли Иосифа Аримафейского. Я бережно вынашиваю свои творческие замыслы, я - как беременная! Но боюсь, что им никогда не суждено будет перейти на полотно и что я так и умру на своём гороховом поле у закопчённой печи вместе с моими девочками, забытая всеми, так и не знающая, за что я пострадала».
Далее она сообщала, что в следующую ночь тело было уже увезено неизвестно куда. Всё было сделано шито-крыто, очевидно со специальной целью избежать каких-либо нежелательных инцидентов. Подвал оказался открыт и пуст! На ту же ночь ссыльные, собравшись в мазанке на окраине, отпели “Со свЯтыми упокой“, “вечную память“, причём почти все плакали.
Марина читала это письмо вслух и сама всё время вытирала слёзы. Мика, слушавший из угла, в который забился, видимо, тоже был потрЯсён. Едва они успели закончить, как в комнату быстро вошёл Олег, Явившийся прямо из порта.
- Что случилось? - спросил он Ещё в дверях.
После того, как всё было рассказано и прочитаны письма, Нина, всматриваясь в Его печально-озабоченное лицо, спросила:
- Считаете вы возможным сообщить такое известие Асе и Наталье Павловне?
Он задумался.
- Нет, - проговорил он через несколько минут, подымая голову, - нет, это сейчас невозможно!
- А что же делать? - спросила Марина. - Нине будет слишком тЯжело притворяться. Не знаю, вправе ли вы требовать от неё такой жертвы. А Если даже она пойдёт на неё ради вас, что вы скажете Наталье Павловне и жене, когда не будет писем месЯц, два, три? Чем объЯсните это молчание?
- В конце концов, конечно, сказать придётся, - ответил он. - Асе я скажу, как только она поправится после родов, а там она сама решит, как поступить с Натальей Павловной. Она - самый близкий Наталье Павловне человек, и будет сделано так, как захочет она.
- Так значит Нина одна должна вынести на своих плечах всю тяжесть этого известия? Вы поставите Её в такое положение, что Ей даже поплакать будет не с кем, - и нота раздражения прозвучала в голосе Марины.
Он с холодной неприязнью быстро скользнул по ней глазами.
- Пусть Нина сама выскажет мне решение - готова ли она помочь мне поберечь некоторое время мою жену. Нина, сколько я мог заметить, сама очень привязана и к Асе, и к Наталье Павловне. Что вы мне скажете, Нина?
Он поднёс к губам Её руку и потом, продолжая держать Её в своей, приник к Её кисти, ожидая своего приговора. Несколько минут они молчали.
- Я сделаю всё, что вы хотите, - покорно прошептала Нина. - Да, эти люди стали родными мне.
Между ними составился уговор написать от лица Сергея Петровича два или три письма, в которых он сообщит, будто бы повредил себе руку и диктует это письмо соседке; так письма, Естественно, будут короче и более общего характера. Олег и Нина составят вместе несколько таких писем; дату можно всегда поставить
недели на две назад и опустить письмо за городом,/ доверчивые души не станут разглядывать почтовых штемпелей [тэ]; сложнее будет, Если они опять примутся собирать посылку, но и тут выход из положения найти нетрудно:
- Отправлять посылку придётся, конечно, мне, - сказал Олег. - Не Асе же тащиться за город с тЯжёлым Ящиком. Я принесу Её вам, Нина, и просижу у вас день - вот и всё.
Этот план как Единственно возможный был принЯт, и тут же составлено первое письмо, которое Марина вызвалась переписать, чтобы почерк не показался знакомым. Она обещала точно так же переписывать и последующие письма.
Через несколько дней Нина собралась с духом и пошла к Наталье Павловне, после того как Олег позвонил со службы, что старая дама удивляется Её продолжительному отсутствию. Зная тонкость и безошибочность чутья Аси, Олег удалил Её под каким-то предлогом на этот вечер к Лёле, строго наказав дожидаться, пока он придёт за ней, а сам остался на всякий случай с дамами. Сначала всё шло благополучно, но за чаем, когда Наталья Павловна стала читать вслух полученное письмо, атмосфера слишком накалилась.
- Досадно, что он не сообщил подробностей: чем повредил себе руку и в каком именно месте, - говорила Наталья Павловна, - я боюсь, чтобы это не помешало Ему играть на скрипке, особенно Если повреждено сухожилие. Как вы думаете, Ниночка?
Нина крепилась из последних сил и всё-таки расплакалась.
- Это нервы! Я очень истосковалась... Не дождусь, когда поеду... - шептала она... - Вы слишком трогаете своим отношением, Наталья Павловна!
- Вы - мои дети. Какое же другое отношение может у меня быть? - возразила Наталья Павловна.
- Кажется, не выдержу! - сказала Нина Олегу, когда он вышел Её проводить. - Хорошо, что через две недели Капелла уезжает в турне [нэ] на Поволжье. Вчера это выЯснилось. К тому времени, когда мы вернёмся, Ася уже будет матерью, и вы должны обещать мне, что сообщите обеим всё без меня...
И потом, прощаясь с ним около своего подъезда, она сказала:
- Мы друзья, не правда ли? Мы с вами знаем грехи друг друга и прощаем их. Не все так чисты, как ваша Ася. Мне и вам так досталось в жизни, что... Бог, Если Он Есть, смилостивится над нами и не осудит нас. Мы - друзья?
Он с прежней манерой склонился к Её руке:
- Да, Нина, и всегда ими останемся.
Письмо “чудака из Клюквенки“ не принесло плодов, или, вернее, принесло их не там, куда было адресовано: Его читал и перечитывал Мика. “Вот истинное отношение к смерти! Здесь даны такие штрихи потустороннего существования, такое сияние бессмертия и широта мысли, каких я Ещё не встречал никогда! Это писал большой христианин. Я Его найду, я буду с ним говорить! Он раздвигает облака, показывая солне!“


Глава четырнадцатая

Лёля всегда избегала конфиденциальных [дэ] разговоров,/ в задушевный тон она переходила только с Асей; никто из окружающих Её не мог с точностью определить, в какой мере она потрЯсена оборвавшимся романом. Она ни разу не плакала и даже не высказала сожаления по поводу ссылки Валентина Платоновича; напротив, сама обрывала мать: «Довольно уже! Сетованиями нашими мы всё равно не поможем» или «Переделать ничего нельзя, так и не стоит говорить об этом!» Тем не менее старшие дамы соглашались между собой, что она, несомненно, грустит, похудела и побледнела; они старались ласкать Её и развлекать, как могли.
Сознавая, что потеря эта для неё не Является роковой или незаменимой, Лёля и в самом деле не могла тем не менее отделаться от мыслей о Валентине Платоновиче. Он казался Ей интересней всех остальных. Уже пробуждающийся женский инстинкт подсказывал Ей, что этот человек ближе других подходит к тому идеалу мужчины, который был создан Её воображением: изящному до изысканности и дерзкому до грубости в отношениях интимных;/ давно ожидаемая репрессия настигла раньше, чем отношения успели стать таковыми/ благодаря тем несколько старомодным приёмам ухаживания, с которыми Валентин Платонович подходил к ней, очевидно, из уважения к своему кругу. И она пока не могла себе представить никого другого на этом месте. Щемящая и досадная боль не осуществившихся ожиданий Ещё не зажила. Разговоры старших о Фроловском были Ей теперь неприятны отчасти потому, что расшевеливали эту боль, отчасти и потому, что вели к постоянным пререканиям с Зинаидой Глебовной:/ в Ленинграде осталась шестидесЯтилетняя больная мать Валентина Платоновича, которая жила на распродажу вещей и из последних средств посылала сыну посылки в Караганду. Зинаида Глебовна постоянно навещала приятельницу, но тщетно посылала к ней Лёлю:
- Не поеду, - всякий раз взволнованно напускалась на мать Лёля. - Вовсе ни к чему! Только себя в ложное положение belle fille (Примечание – Невесты (фр.)) поставлю! Помочь мы ничем не можем, а общества старух с меня и так довольно. Тебе доставляет удовольствие плакать с ней вместе, а мне никакого!
Зинаиду Глебовну огорчали пререкания с дочерью и Её дерзкий тон, и она постоянно жаловалась Наталье Павловне:
- У Лёлички завелось слово «подумаешь», которое может довести до отчаЯния! - говорила она.
- Но это слово... помилуйте, дорогая, это слово... вне своего прЯмого значения и вне определённого контекста ничего не значит! - возражала Её собеседница.
- О, нет, Наталья Павловна, нет! Вы ошибаетесь: оно очень много значит, когда произносится отдельно с восклицательным знаком. Тут и «как бы не так», и «вот Ещё», и даже «не воображай, пожалуйста!» - целый комплекс слов самых оскорбительных для родительских ушей. Прокофьев Сергей Сергеич рассказывал, что это слово первое, которое принесли из советской школы Его мальчики. Как же так «оно ничего не значит»!
- Вы слишком уступчивы, моя дорогая! Вот Ася хорошо знает, что, Если бы она попробовала заговорить со мной подобным образом, она тотчас бы подверглась домашнему аресту без книг и рояля, - возразила Наталья Павловна.
Зинаида Глебовна только вздохнула: подвергнуть домашнему аресту Лёлю было не так просто!
На Пасху Лёля уступила, наконец, желанию матери. Опасаясь, как бы дочь не передумала, Зинаида Глебовна стала выпроваживать Её немедленно и несколько даже заискивающе лепетела:
- Ну, иди, иди, дорогая. А я тем временем все твои блузочки выглажу и печенье твоё любимое испеку. Передай от меня привет Татьяне Ивановне и расспроси про Валентина Платоновича. В самом деле ведь неудобно ни разу не поЯвиться.
Двери на звонок Лёли отворила молодая особа с надменной мордочкой, накрашенными губками и копной перманента на голове.
«Тоня или Дарочка!» - подумала Лёля. Эти два имени постоянно упоминались в нескончаемых оживлённых пересудах между Зинаидой Глебовной, Натальей Павловной и мадам, тревожившихся за судьбу Татьяны Ивановны Фроловской, которая, по их мнению, отличалась излишней кротостью и полным неуменьем постоять за себя. Тоня и Дарочка были внучки нянюшки Агаши, вынЯнчившей всех детей в семье Фроловских и проживавшей по старой памЯти в квартире своих бывших господ. Татьяна Ивановна разрешила Агаше выписать к себе из деревни этих внучек и долгое время баловала обеих девочек, отдавая им сохранившиеся детские игрушки, а позднее собственные старые платья;/ она занималась с обеими французским Языком и другими школьными предметами, так как окончание семилетки давалось девочкам с большим трудом. Всё это принималось сначала с благодарностью, но понемногу картина стала изменяться:/ девочки начали роптать, что юбки и блузки слишком старомодны, а мыть по приказу бабушки для бывшей барыни полы и посуду слишком скучно; стали держаться несколько строптиво. В это как раз время у Фроловских отнЯли Ещё одну из комнат, и Татьяна Ивановна была вынуждена переселить Агашу и двух девушек в собственную спальню. Сделано это было против желания сына, который находил ненужной филантропией возню матери с двумя уже взрослыми девушками, наглевшими с каждым днём. Присутствие Валентина Платоновича их, правда, немного сдерживало, и при нём они держались несколько даже подобострастно, но как только Валентин Платонович выехал, обе окончательно переменили тон. Скоро дошло до того, что они начали самостоятельно продавать вещи Фроловских, и когда Татьяна Ивановна обнаруживала исчезновение то медной кастрюли, то пастели [тэ] французской школы и пыталась слабо протестовать, в ответ она получала: «Обойдёшься и так!» или «Не вам одной жить, мы тоже люди!»
Одиночество, а может быть, болезнь и несчастья надломили силы Татьяны Ивановны и, жалуясь поочерёдно всем своим друзьям на обиды, чинимые девчонками, она избегала тем не менее открытых объЯснений. В своей комнате она занимала теперь уже совсем небольшой уголок, отделённый ширмой; там стояла кровать и маленький изящный столик, заставленный миниатюрными фотографиями, вазочками и безделушками, которые она надеЯлась таким образом спасти от покушений со стороны девчонок. Разлюбить безделушки было не так легко: они говорили о прошлом, напоминали прежний будуар с Его изысканным убранством/ и изящество Её собственных пальчиков, переставлявших белого слона с поднЯтым хоботом, венецианскую вазочку или маленького Будду с загадочной улыбкой;/ фарфоровое Яичко с букетиком фиалок/ напоминало христосование и пасхальные подарки, а гараховский флакон, Ещё хранивший запах дорогих духов, говорил о том же незабываемом времени... И тут же фотографии, с которых смотрят дорогие лица - лица погибших в боях с немцами, в боях с большевиками и в советских чрезвычайках. Некоторые дамы боятся выставлять портреты с погонами, кирассами и георгиевскими крестами, но храбрых дам больше...
- Вот теперь моя «жилплощадь». Я собрала сюда всех моих, чтобы не чувствовать себя одинокой. Вот тут мои мальчики: это старший, Коля, убит под Кёнигсбергом, а это Андрей, Его ты, наверно, помнишь, Ему случалось бывать у Зинаиды Глебовны. Он погиб от тифа в восемнадцатом году, в армии, мой бедный мальчик. А вот и Валентин, мой младшенький. Вот здесь он снят вместе с тобой,/ помнишь, ты изображала однажды Красную Шапочку на детском вечере, а Валентин был в костюме Волка;/ вы танцевали вместе, и ты Ещё не дотягивалась ручкой до Его плеча. А вот и вся наша семья на веранде в имении мужа; веранда, помню, была вся увита плющом и хмелем.
К удивлению Лёли, Татьяна Ивановна говорила всё это совершенно спокойно, как будто всматриваясь в далёкую картину, и только когда она стала рассказывать о письмах из Караганды, слёзы неудержимо полились из усталых глаз.
- Я знаю, что он мне не пишет правды; я читаю между строк! Он замечательный сын, Лёличка, всегда боится меня встревожить и огорчить, и мужем бы, наверное, был самым преданным и нежным, только прикидывается циником. Я ведь уже надеЯлась, что вы мне станете дочкой и оба будете у меня под крылышком тут, в соседней комнате... Как бы я вас любила!
Она обнЯла и прижала к себе девушку.
«Благодарю покорно! Разве Её любовь мне здесь нужна? С меня и маминой более чем довольно. Она видно уже забыла, чего хочется в молодости. Я потому и не хотела идти сюда, что предвидела, как обернётся разговор. Ну, что я должна отвечать Ей?» - думала Лёля, не смея освободиться из объятий старой дамы. Татьяна Ивановна приписывала застенчивости Её молчание и нежно гладила Её волосы.
- Ивановна! - перебил их развязный звонкий голос. - Ты куда свои кораллы засунула? Я на рояль положила, одеть хотела, а ты уж и спроворила!
Лёля быстро выпрЯмилась, пораженная: такого тона она всё-таки не могла ожидать.
- Это что Ещё такое? Наглость какая! - воскликнула она.
- Тише, тише, милая! Не надо, - испуганно зашептала Фроловская. - Потом поговорим. Войди сюда, Дарочка. Видишь, у меня гостья. Ожерелье я прибрала, потому что на рояле Ему, согласись, не место. Возьми, Если хочешь надеть.
Вошедшая девушка – не та, которая открывала двери – недоверчиво покосилась на Лёлю, по-видимому, не ожидая увидеть Её, и зажав-таки ожерелье в хищной ладони, тотчас скрылась.
- Как вы можете терпеть такой тон? – снова возмутилась Лёля.
- Что делать, дорогая! – зашептала Татьяна Ивановна. – Ведь я не имею права их выселить, Если у них нет жилплощади, а добром они не уедут. Жить же вместе и ссориться уж очень тЯжело! Конечно, они меня стеснили, мне даже пасьянс теперь негде разложить, приходится класть карты на подушку. Но я мирюсь, одной тоже было бы трудно:/ лифт стоит, а подняться на третий этаж я не в силах из-за моего миокардита. Они же покупают всё, что я попрошу. Вот и сегодня Дарочка принесла и молоко, и булку. Нет, Тоня и Дарочка девушки неплохие, а только невоспитанные: культуру видят в шёлковых платьях, с бабушкой же грубы. Добрейшая моя Агаша ради них с утра до ночи гнёт спину:/ в домработницы к моему знакомому академику поступила, чтобы заработать девочкам на кино и тряпки, а они на неё кричат хуже, чем на меня; стыдиться Её начали,/ Если при Агаше придут их подруги или кавалеры, они прячут Её ко мне за ширму. Вот это мне в них симпатично всего менее.
Она приподнЯлась и вынула бархатный футляр.
- Вот, дорогая, фамильный жемчуг; Ещё мой, девичий. Он был у нас приготовлен тебе как свадебный подарок. Возьми Его. Кто знает, может быть, Валентин Ещё вернётся, не возражай мне, девочка моя. Я не требую у тебя обещаний, я понимаю, как мало надежды... Но я уже плоха и не хочу, чтобы этот жемчуг попал в руки пролетариата. Он и уцелел-то только потому, что я повторяю и в кухне, и в коридоре, будто это простые бусы, не стоят и пЯти рублей. Пусть он украсит твою шейку.
Но Лёля замотала головой.
- Я не вправе принять такую вещь... Вы Её продать можете... Вам так теперь трудно!
- Нет, милая! Я этого не сделаю. Жемчуг этот заветный. Надень, я застегну на тебе замочек. Если бы ты только знала, как я грущу, но ты этого не поймёшь в свои двадцать лет.
Как только Татьяна Ивановна усадила Лёлю пить чай, с трудом разместив китайские чашки и чайничек на крошечном отрезке стола, послышался звонок и в комнате поЯвилась хорошо знакомая фигура Шуры Краснокутского с Его круглыми, добрыми, чёрными глазами. Следом за ним, не дожидаясь приглашения, тотчас юркнула Дарочка. Быстрый завистливый взгляд, брошенный Ею в сторону Лёли, убедил последнюю, что в Её положении Есть свои преимущества, которых она обычно не замечала:/ Дарочка могла завидовать Её прирождённому изяществу, Её положению всеобщей любимицы, а может быть и тому, что она сидит, как равная в объятиях этой дамы, напоминающей портреты Рокотова. Возможно, что зоркие глаза уже заметили жемчуг на шее Лёли, и этого оказалось довольно, чтобы заподозрить, что Лёля не замедлит Явиться разрывать сундуки, которые останутся после Татьяны Ивановны... «Я удивительно умею улавливать дурные чувства, у меня на них нюх!» - сказала себе Лёля. Этот же нюх позволил Ей заметить женское кокетство, пущенное полным ходом при первом поЯвлении Шуры. Дарочка ради него мобилизовала все свои чары, и наилучшей из них, по-видимому, считала Ежеминутный звонкий хохот, не понимая всей банальности этого приёма. «Дрянь! Выскочка! Ишь, куда метит! Я тебя Ещё срежу!» - подумала Лёля и, подымаясь, чтобы уходить, самым невинным голоском спросила:
- Как здоровье вашей бабушки, Дарочка? К кому она нанЯлась? Помните, Шура, нянюшку Агашу? Такая добрая и милая старушка, вторая Арина Родионовна, - и покосилась на Дарочку, наслаждаясь плодами своего Ехидства. С этой же тайной мыслью она позволила Татьяне Ивановне обнять себя и, прощаясь, сама повисла на Её шее. Но как только она и Шура вышли на лестницу, улыбка слетела с Её лица.
- Шура, что же это такое?
- Да, Лёля, картина самая печальная, а изменить ничего нельзя. Татьяна Ивановна имела право их вписать, а выписать права не имеет: одна из очередных нелепостей нашей жизни! Я часто бываю здесь: отношу на почту корреспонденцию Татьяны Ивановны и хожу по комиссионным с Её квитанциями, а потому я в курсе всего, что здесь происходит. Я очень боюсь, что эти девицы приведут сюда кавалеров;/ Если одна выскочит замуж, чего доброго, и муж въедет сюда же. Кроме того, они Татьяну Ивановну систематически обкрадывают, а она по непостижимому добродушию или безразличию допускает это и только просит ничего не сообщать Валентину и даже старой Агаше, чтобы не огорчать их. Легко может случиться, что, когда Валентину разрешат вернуться (если разрешат!), въехать Ему уже будет некуда! Татьяна Ивановна долго не протянет, а девочки вместе с другими жильцами запрудят квартиру и завладеют понемногу всем добром. Эта картина очень характерная для нашей жизни и очень безотрадная.
Девушка молчала.
- Валентин сейчас в очень тЯжёлом положении... - начал опять Шура, но Лёля Его перебила:
- Не говорите, Шура! Я не хочу слушать. С меня в самом деле довольно трагедий! - а про себя она подумала: «НадеЯться на Валентина Платоновича мне уже нечего. Эту эпопею в моей жизни давно пора забыть!»
- Барышня моя, ангел Божий! - услышала она внезапно на повороте лестницы:/ старая Агаша, закутанная в платок, перехватила Её руки и начала покрывать их поцелуЯми. – Радость-то нам какая выпала! Спасибо, вспомнили мою барыню! Плоха она больно стала! Чему и дивиться, последнего сына отнЯли. Я, почитай, кажинный вечер забегаю к Спасо-Преображенью записочку в алтарь за неё подать, да пока всё нет и нет Ей облегчения. Навещали бы вы Её, невеста наша желанная!
- Спасибо, Агаша, за ласковые слова, но я невестой не была, - холодно проговорила Лёля, освобождая свои руки из морщинистых пальцев старухи, - Если вы так преданы Татьяне Ивановне, обуздайте лучше своих внучек: они с Татьяной Ивановной непозволительно грубы и присваивают Её вещи, - и быстро сбежала вниз. Шура, отличавшийся тактичностью, тотчас заговорил на постороннюю тему,/ и всё-таки Лёле показалось, что он не одобряет той лёгкости, с которой она разрушила укрепления, воздвигнутые Татьяной Ивановной, дабы утаить от преданной женщины поведение девушек. «Лучше было, может быть, мне не вмешиваться? А впрочем... не всё ли равно? Ведь я сюда не приду больше!»
- Передайте Ксении Всеволодовне мой совет быть осторожнее, - Сказал Шура, - биография Её супруга становится известна слишком многим, вчера Её повторяли за именинным столом у Дидерихс. Всё это, конечно, люди самые достойные, но ведь не все одинаково осторожны! - эти слова Шуры докатились до внимания Лёли.
- Благодарю вас, Шура! Я передам, - а в мыслях Её пронеслось: «Печётся о благополучии соперника! Не мужчина, а телёнок!“
- Как теперь ваше служебное положение, Шура?
- У меня маленькая неудача, которая очень огорчает маму. Мне только что посчастливилось устроиться на заводе «Большевик» переводчиком по приёмке оборудования. И вот дня три тому назад я захватил простуду;/ ночью температура поднЯлась до тридцати девЯти, мама с утра вызвала врача, а сама тем временем потчевала меня аспирином и чаем с малиной;/ тут, как на беду, к нам заходит отец Христофор - протоиерей [ире] Творожковского подворья. Мама Его очень уважает. И надо же, что в ту как раз минуту, когда мама поила Его чаем - ни раньше, ни позже - шасть ко мне квартирный врач, Еврейка;/ быстрым подозрительным взглядом окинула служителя культа, маму в пеньюаре, меня, распростёртого на диване и портрет генерала в орденах над диваном, и с самым непримиримым видом сунула мне градусник. У меня же от маминых забот температура уже спустилась до тридцати шести. И вот достопочтенная леди заЯвляет: «Бюллетеня я вам не дам! Нет, нет, гражданин, пора кончить с этим!» Что подразумевалось под «этим» она уточнить не сочла нужным, очевидно воображаемые ухищрения классово-чуждого элемента, / - так или иначе я уволен за прогул.
Лёля ахнула и остановилась.
- Да как же врач мог не принять во внимание, что при гриппе такое Явление...
- Не захотел принять во внимание, Лёля! Это всё та же, обычная в наши дни травля интеллигенции. Как-нибудь переживём. Бывает хуже!
«И будет!» - прогремел, щетинясь, грузовик, проносившийся мимо, и повторил за ним заводской гудок.
Глаза Шуры, которые Ася называла «по-собачьи преданными», смотрели уныло.


Глава пЯтнадцатая

«Полагаю, что Клюквенское гепеу всё-таки сочтёт себя обязанным прислать семье официальное извещение о гибели ссыльного, - думал Олег, заглядывая то и дело в почтовый Ящик. - Могут прислать жене, а могут и матери! Наконец, может написать от себя Ещё кто-либо из ссыльных». Пересиливая отвращение, он всё-таки обратился к Хрычко:
- Если вы обнаружите в почтовом Ящике какие-либо письма к моей жене или тёще, не вручайте им лично, а передайте сначала мне. Должно прийти извещение о смерти сына Натальи Павловны. Я не хочу сообщать об этом теперь. Очень прошу посчитаться с моей просьбой. Будьте уверены, что, Если бы вы обратились ко мне с подобной же, я бы Её исполнил.
Хрычко в этот раз был трезв и добродушно пробурчал:
- Ладно, не передавать - так не передавать! Нам-то что? Мы зла никому не желаем. За зверей нас напрасно почитаете. Слышишь, Клаша: письма, какие будут, только вот им передавать, а старухе и молодой - ни под каким видом.
Олег ушёл несколько успокоенный. Через несколько дней он решил посвЯтить в случившееся Зинаиду Глебовну, чтобы получить в Её лице союзницу. ОтчаЯние, с которым она принЯла это известие навело Его на подозрение: не было ли в своё время романа между ней и Бологовским;/ он не стал, однако, задерживаться на этой мысли, ни мало не будучи любопытным. Зинаида Глебовна согласилась с ним, что необходимо повременить с сообщением;/Лёле, а также мадам решено было тоже не сообщать, чтобы не вынуждать их к притворству, в котором они вряд ли были искусны. Со службы Олег по несколько раз в день звонил домой.
- Ласточка моя, ну как ты? Всё благополучно дома? Не выходи без меня на улицу: сегодня скользко. Я провожу тебя в музыкальную школу и к Лёле, Если захочешь, только дождись меня.
В одно утро Хрычко с равнодушной и угрюмой миной вручил Ему приглашение на Шпалерную, которое принЯл под расписку в Его отсутствие. Стиснув зубы смотрел Олег на эту повестку. Принимая во внимание вполне реальную возможность не выйти оттуда, следовало сделать множество распорЯжений и предупредить домашних, но он не сделал ни того, ни другого. “Если бы за это время поступили те или иные чрезвычайные сведения относительно меня, были бы непременно произведены обыск и арест, а это приглашение, по всей вероятности, только очередное напоминание, слежка, чтобы, помучив меня, незаметно подразведать: авось, да проговорится в чём-нибудь. Мне, как Казаринову, Ежеминутно грозят осложнения такие, как увольнение и высылка за черту города, но сколько бы он своим следовательским нюхом ни чуЯл во мне гвардейца Дашкова, на это всё-таки нужны доказательства, а их пока нет“.
А сердце всё же колотилось как «овечий хвост», по Его собственному выражению, когда он приближался к мрачному зданию.
Наг исправно погонял Его опять по Его биографии, по-видимому, рассчитывая, что Олег в чём-нибудь собьётся и сможет быть уличён в противоречии, чего, однако же, не случилось, и после спросил как бы вскользь по поводу одного очень незначительного события из жизни Валентина Платоновича. Мобилизовав всё своё внимание, чтобы овладеть западнёй, которую он почуЯл, Олег, Едва услышав это имя, ответил с небрежным видом:
- Я Ещё не был знаком с Валентином Платоновичем в тот период. Мы познакомились на моей свадьбе.
- А вы разве не вместе учились? - полюбопытствовал с самым невинным видом Наг, как бы a propos (кстати).
- Не имею чести знать, какое учебное заведение окончил Валентин Платонович, - отпарировал Олег.
- Не имеете чести? А скажите, Если вы так недавно знакомы, отчего вы Явились вечером, накануне Его отъезда, к нему на квартиру?
Олег опять моментально нашёлся.
- Мать Его - старая приятельница моей тёщи, и мне пришлось проводить Её к Фроловским по просьбе жены. У Натальи Павловны больное сердце, и мы не выпускаем Её на улицу без провожатых.
Глаза у Нага блеснули, точно он сказал «Ну и молодец! Ловко выворачиваешься! Но это до поры до времени, друг! Я тебя всё-таки накрою!“
Они помолчали.
- Надеетесь скоро быть отцом?
Олег молчал.
- Что же вы не отвечаете?
- Что я должен вам отвечать?
- Не переменили ли своего решения по вопросу о сотрудничестве с нами? Уверенность в своём положении и лишний заработок могли бы вам пригодиться теперь.
- Совершенно верно. Тем не менее решение я не переменил.
- Так. Я подожду Ещё немного. Дайте ваш пропуск, подпишу. До скорого свидания! - и опять отпустил Его.
«До скорого свидания! По-видимому, визиты эти станут постоянным украшением моей жизни! - думал Олег, выходя на улицу, - Валентин оказал мне незаменимую услугу! Каково, однако, наблюдение: я был у него всего раз и это уже известно! По поводу Аси сигнализировала, очевидно, Катюша, которая всегда суётся в кухню, как только услышит наши голоса. Прошлый раз она Её с любопытством оглядывала».
Олег рассказал о своей прогулке в гепеу только Нине, которую навещал почти каждый день.
- Совершенно Ясно, что следователь не располагает достаточными данными, чтобы уличить вас. Если бы хоть одна улика - вы бы оттуда не вышли. Возможно, что в конце концов он бросит это дело, убедившись в Его безуспешности.
- Нет, Нина, не бросит: он им увлёкся, как спортом. Это не только профессионал - он в своём роде артист. Я, разумеется, буду в щупальцах этого подвального чудовища; вопрос только в том - когда?
- Это убийственно - жить с такими мыслЯми, Олег. А теперь, когда в перспективе ребёнок...
- Не говорите об этом, Нина! Я, конечно, совершил преступление, когда женился на Асе... Вот Валентин, мой товарищ, нашёл же в себе силы отказаться от Лёли, - и тут же, подумал: «Лёля не сказала Ему: «Я не боюсь безнадёжного пути!»
А между тем Ася в последнее время начала немного капризиичать:/ потеряв подвижность и лёгкость, она стала странно чувствительна к обиде и «сворачивалась» Ещё легче, чем раньше, хотя в общем не теряла весёлого и бодрого расположения духа. В один прекрасный день она заЯвила, что бросает уроки со своим учеником – платные уроки, которыми дорожила;/ а вслед за этим пропустила свой собственный урок музыки. В этот же день за вечерним чаем она бросила на стол листок бумаги и, проговорив: “Это вам всем от белой Кисы“, - убежала. Олег прочёл это послание вслух: “Приходится белой Кисе писать, потому что знаю, что заплачу, Если начну говорить. Я не хочу больше ходить в музыкальную школу и играть на экзаменах, пока я в таком виде. И на первомайском концерте играть тоже не хочу. Пусть Олег поговорит с Юлией Ивановной, только поскорей, чтобы я знала мою судьбу. Никто из вас о белой Кисе не подумал, а могли бы кажется догадаться как неудобно вылезать на эстраду с такой фигурой. Бабушка даже упрекнула за пропуск – вот вы какие! Я бы непременно понЯла, случись такая вещь с кем-нибудь из вас“.
Все трое любовно улыбались.
- С кем же из нас может случиться такая вещь? Уж не со мной ли? – сказала француженка.
- Избаловали вы Её! – строго сказала Олегу Наталья Павловна. – У меня она никогда не смела капризничать.
- Когда же и побаловать-то, как не теперь? – ответил он. – В такое время каждая женщина имеет право на внимание.
- И всё-таки эти капризы некстати! - ответила Наталья Павловна. - Она должна была держать переходные экзамены на старшй курс, она и так отстала в технике!
В этот вечер Олег спросил Асю, когда они остались вдвоём:
- Ну скажи, моя драгоценная, как бы хотела ты провести оставшиеся два месЯца? Я сделаю, как ты захочешь.
Она ответила, припав головой к Его плечу:
- Я бы хотела в лес и в поле! Теперь весна: поют зяблики и жаворонки, цветут анемоны. Я так давно не видела весну в деревне! Но разве это возможно?
В течение всего следующего дня Олег несколько раз возвращался к мысли, как трудно в условиях большевистского режима исполнить самое невинное и скромное желание обожаемого существа!
В этот день после работы он зашёл на несколько минут к Нине, которая уже готовилась к отъезду в турне (нэ). И она сказала Ему:
- Моя тётушка тоже снимается с места: она Едет к своей бывшей горничной, у которой проводит каждое лето. Вот бы вам отправить туда же Асю! Деревня стоит на песчаной горе среди бора, место сухое, здоровое; и всего в четырёх часах Езды от Ленинграда. Светёлка, соседняя с той, в которой будет жить тётя, свободна, и тётя просила меня подыскать спокойных жильцов.
Олег ухватился за эту мысль. Комната стоила недорого, место было глухое, и вместе с тем всё соответствовало желаниям Аси; к тому же там Ей не угрожало никакое неожиданное известие. Тем не менее вырастал ряд трудностей: Олег не мог получить в это время отпуск, а вместе с тем считал немыслимым отправить Асю одну;/ на Наталью Павловну надежды не было никакой:/ он слышал много раз от Аси, чо в прошлые годы, когда Сергей Петрович каждое лето снимал комнатушку в деревенской избе, чтобы вывести на воздух Асю, Наталья Павловна отправляла Её с Нелидовыми и с француженкой, а сама неизменно оставалась в городе. «Мне слишком тЯжело видеть всё то, что в воспоминаниях моих связывается с Берёзовкой. Я останусь здесь», - говорила она своим домашним. Переубедить Её никто не был властен, Олег это знал. В настоящее время она настолько уже подалась здоровьем, что оставлять Её на городской квартире одну, без француженки, казалось Ему столь же невозможным, как оставить одну Асю. Он остановился на мысли уговорить Зинаиду Глебовну выехать в деревню с Лёлей и Асей - и в этот же день помчался к ней. Лёля, проработав уже год в качестве бесплатной стажёрки и не имея пока официального места, могла с любого дня устроить себе летний перерыв. Она была очень худа и бледна;/ Зинаида Глебовна, обожавшая дочь, боялась вредного влияния рентгеновских лучей на Её здоровье и обрадовалась возможности отправить Её на воздух. Она пожелала взять на себя половину расходов по даче, несмотря на горячие возражения Олега,/ но предупредила Его, что на субботу и воскресенье принуждена будет возвращаться в Ленинград, чтобы продавать цветы, которые будет заготавливать в деревне в свободное от хозяйства время. Олег согласился на это условие, так как рассчитывал приезжать сам каждую субботу к вечеру и оставаться на воскресенье. Ася, узнав эти планы, сначала просияла от радости, потом расстроилась известием, что Олег будет только наезжать раз в неделю, но выехать всё-таки согласилась. В один из ближайших дней состоялось «великое переселение народов». Место оказалось в самом деле чудесное, лесистое и глухое, бывший великокняжеский заповедник. Добираться было несколько сложно:/ около двух часов Езды по Октябрьской железной дороге и Ещё столько же на рабочей кукушке, которая плелась по одноколейке в сторону.
Проводив всю компанию и вернувшись в тот же вечер обратно, Олег почувствовал себя во власти всевозможных тревог и опасений:/ за ужином Наталья Павловна и француженка напрасно уверяли Его, что нет никаких причин для беспокойства и что Зинаида Глебовна очень заботлива -/ Олег был уверен, что ничей присмотр не может быть таким неусыпным и нежным, как Его собственный, и что тысЯчи неведомых опасностей подстерегают Асю и в деревне, и в лесу, и в поле:/ она может споткнуться о сучок и упасть, она может испугаться коровы, она может подойти слишком быстро к лошади... мало ли что может случиться. Когда он вошёл в пустую спальню, тоска охватила Его Ещё с новой силой.
“Всё это верно, что деревенский воздух и прогулки помогут Ей запастись здоровьем перед родами и кормлением, но Ещё неизвестно, долго ли нам доведётся жить вместе... Жаль каждого дня, каждой ночи, проведённой без неё!“ – думул он, воображая себе Её голос, улыбку и ласку, не столько женскую, сколько детскую...
В первую же субботу он помчался к Асе с тЯжёлым рюкзаком за спиной, как и подобало “дачному мужу“. Пока всё обстояло благополучно:/ она встретила Его на маленьком полустанке сияющая; он заметил, что кожа Её принЯла золотистый оттенок, щеки порозовели – ради этого стоило поскучать неделю! ВыЯснилось, что Зинаида Глебовна не только сама уехала с утренним поездом, но увезла с собой и Лёлю, очевидно считая слишком неудобным ночевать всем в одной комнате. Олег тут же решил убедить Её не делать этого больше, так как он всегда может переночевать на сеновале и ни за что не позволит гонять взад и вперёд Лёлю из-за своей особы. Ася рассказала, что Зинаида Глебовна чрезвычайно внимательна: весь день возится с хозяйством, даже воду носит сама, ни в чём не позволяет себе помогать и всё время гонит Её и Лёлю на воздух, в лес.
- Мне с тётей Зиной очень уютно, - говорила Ася. – И было бы совсем хорошо, Если бы они не ссорились по каждому незначительному поводу;/ тётя Зина скажет: «Лёля, сейчас сыро, надень жакетик!» - а Лёля сейчас же отвечает : «Вот Ещё! Стану я кутаться!“ Если тётя Зина скажет: «Я очень боюсь, что фининспектор всё-таки обложит меня налогом!» - Лёля отвечает: «Ты своими вечными страхами непременно хочешь испортить нам настроение?» Тётя Зина иногда вовсе не отвечает, точно не слышит, а иногда начинает плакать. Мне делается Её страшно жаль, один раз я тоже разревелась. Вот, поди-ка, попробуй ответить так бабушке! Я пробовала уговаривать Лёлю быть мягче, но она говорит: «Ты не знаешь, до чего мама несносна своими вечными опасениями и заботами». Ну что мне делать, чтобы помочь им жить мирно?
Вечер и следующий день прошли чудесно: гуляли вдвоём по лесу, собирали сморчки и ветреницу, пекли вместе картошку и пили молоко; Ася лежала в гамаке на солнышке. Олег только вечером спохватился, что привёз с собой для перевода целую кипу бумаг;/ после ужина пришлось усесться за перевод, Ася вертелась около.
- Пойдём погуляем Ещё немножко! Белая ночь такая особенная, фантастичная! Здесь Есть место, под горой у речки, где в кустах черёмухи поёт соловей. Пойдём послушаем?
- Не могу, моя Киса, не проси! Эти бумаги должны быть готовы к утру. К тому же сейчас стало сыро и холодно.
- Я одену пальто. Ну, пойдём, ну, пожалуйста!
- Я уже сказал, что не могу. Возьми лучше рукоделье. Мои носки все дырявые. Прошлый раз после ванны я не знал, что одеть. Пока я не был женат, Аннушка мне охотно штопала, а теперь мне неудобно Её просить.
С пристыжённым и как будто потухшим личиком Ася взЯлась за работу, но не просидела и четверти часа.
- Олег, милый...
- Что, моя драгоценная?
- Я выйду одна, можно? Я только до речки, послушаю и вернусь. Мне так хочется!
- Хорошо: на десЯть минут отпущу. Осторожно, пожалуйста!
Она накинула пальто и выскользнула, а он углубился в перевод.
Окончив страницу, он взглЯнул на часы. «Уже полчаса, как Её нет. Я знал, что не вернётся вовремя».
Он перевёл Ещё страницу - Её по-прежнему не было. Уже встревоженный, он выбежал на крыльцо. «Не пошла ли она в хлев? Она любит смотреть, как доят корову». Но в хлеву Её не было. «Может быть, кормит хлебом овец?» Но и у овечьего загона Её не оказалось.
Майский вечер был очень холодный, и когда Олег посмотрел на заросли молодых берёз и черёмух, спускавшихся к речке, они оказались подёрнуты белым туманом;/ серебристый серп месЯца, неясно вырисовываясь на светлом небе, стоял как раз над ними. Белые стволы берёз и зацветающие кисти черёмух напоминали картины Нестерова смутностью своих очертаний и бледностью красок. Соловей щёлкнул было и перестал - озяб, наверно.
«Да где же она бродит, непоседа! Ещё простудится!» - и он побежал под гору в холодок этих кустов.
- Ася! - крикнул он, углубляясь всё дальше и дальше в чащу. Наконец в ответ долетело Её «ау» и лай пуделя, а скоро и сам пудель подкатился к Его ногам шерстЯным комком.
- Ася! Да где же ты? Выходи ко мне! Я - на тропинке! - кричал он.
- Иди сюда сам, а я не могу! - зазвенел голосок.
- Что-нибудь случилось? - воскликнул он и бросился в кусты на Её голос.
Она стояла, прислонясь к берёзе, в несколько странной позе – на одной ноге.
- Я попалась в капкан; вот посмотри: мне защемило ногу. Не бойся, я не упала, я успела схватиться за этот ствол. Уже около часа я стою на одной ноге, даже озябла.
- Капкан? Что за странность? Почему ты не закричала?
- Я боялась тебя взволновать и решила лучше выждать, пока ты сам прибежишь...
Он на коленях старался высвободить Её ножку, орудуя перочинным ножом.
- Готово! Какая глубокая царапина! Бедная лапка. Моя жена в капкане, точно лисичка или горностай! Вот и отпускай тебя одну! – и он стал растирать Её онемевшую стопу.
Она сделала два-три шага, встрЯхнулась и вдруг звонко расхохоталась.
Но Олег рассвирепел.
- Тебе всё шутки и смех! Я берегу тебя, как зеницу ока, стерегу, хожу следом, отпустил на десЯть минут, а она в капкан попалась! Не нашла ничего лучше сделать! Что у тебя, глаз нет? Сколько раз я тебе говорил, что ты должна смотреть себе под ноги!
Крах, дзинь! Олег пошатнулся и схватился за дерево:
- Что такое? Не понимаю!
Ася снова так же звонко расхохоталась:
- Так тебе и надо! Что же вы не смотрите себе под ноги, милый супруг? Нет глаз у вас, господин Злюка?
Раздосадованный Олег напрасно дёргал ногу.
- Что тут смешного? Не понимаю! Ты, кажется, рада, что мои Единственные приличные брюки порваны? Больше не ходи сюда в рощу - это может плохо кончиться. Последние брюки!.. Не понимаю, чему ты смеёшься!
Пришлось потрудиться теперь над собственным освобождением, после чего оба, прихрамывая, вернулись наконец обратно. Пудель бежал за ними и поднимал заднюю ногу, прихрамывая, очевидно, из солидарности. Ася не соглашалась стричь «под льва» свою Ладу, и она походила на огромный комок белой шерсти; только три точки - нос и два глаза - чернели среди белых шёлковых завитков.


Глава шестнадцатая

Надежда Спиридоновна Ещё с юности вынесла любовь к природе, которая у бывших помещиков продержалась в большинстве случаев до последнего дня их жизни. Каждую весну старую деву иачинало тЯнуть в лес и в поля. Ей хотелось ходить по молодой траве, собирать землЯнику среди папоротников и пней, поглЯдеть на пасущихся коров и овец, вдохнуть запах скошенного сена, а всего больше – поискать грибочков. Последнее было Её страстью. Как ни тЯжело подыматься с места на старости лет, укладываться и тащиться в деревню, где приходилось ютиться без всяких удобств в деревенской светёлке, она не могла устоять перед этой приманкой. Надежда Спиридоновна пользовалась большой привязанностью и уважением бывшей своей горничной Нюши, которая провела с ней всю молодость, Ездила с ней за границу и до сих пор величала Её «барышней». Каждую весну в середине апреля Нюша эта поЯвлялась на городской квартире Надежды Сниридоновны с докладом:
- Ждём вас, барышня! Крышу брат перекрыл заново; ступеньки к вашему крылечку поправил; пса того негодного, что обидел вашего котика, мы со двора согнали. Корова у нас отелившись. Клюква и мочёные Яблоки вам заготовлены. Колодезь мы вычистили. Пожалуйте - рады будем!
В этот раз обычное сообщение усугублялось новым - чрезвычайным:
- Брат пристроил сбоку вторую светёлочку, которую мы охочи тоже сдать.
Сообщение это весьма не понравилось Надежде Спиридоновне: она считала пребывание в этом доме своей монополией. Когда же Нина успокоила Её известием, что нашла Ей спокойных соседей, и объЯснила, кого именно, Надежда Спиридоновна со страхом воскликнула:
- Жену Олега Андреевича? Ниночка, да ведь она, кажется... кажется...
- Да, тётя, Ася в положении. А почему это вас беспокоит? Оберегать Её будет пожилая дама, тётка Её по матери. А уж что касается деликатности и кротости - в Асе всего этого больше, чем нужно.
Старая дева промолчала, но осталась чем-то очень недовольна.
Когда же она узнала, что Ася и Лёля уже в деревне, она взволновалась Ещё больше: Ей представилось, что теперь интересы Её уже обЯзательно будут ущемлены. Она металась по комнате, повторяя:
- Зачем они переехали первыми? Мне там заготовлена клюква, а утреннее молоко с покон веку считается моим.
- Успокойтесь, тётя: никто на ваши права не посЯгает. Это всё очень деликатные люди, - опять урезонивала Её Нина.
Надежда Спиридоновна приехала пЯтнадцатого мая вечером, когда Ася и Лёля, утомлённые прогулкой, уже крепко спали. Проснувшись поутру, она услышала странное повизгивание, которое сразу показалось Ей очень подозрительным. Она отогнула край занавески. Лужайка, которая приходилась под Её окнами, весной всегда была усыпана жёлтенькими одуванчикамии мать-и-мачехой;/ Надежда Спиридоновна страстно любила эту лужайку и запрещала Её косить. И вот на этой лужайке, расположившись, как у себя дома, сидели на брёвнышке Лёля и Ася, греясь на весеннем солнце, а рядом с ними вертелся белоснежный пудель с чёрным, словно клеёнчатым носом.
- Собака! – шептала Надежда Спиридоновна, и глаза Её от ужаса стали совсем круглые. – Собака на моей лужайке, на территории моего Тимура! Она перемнёт все мои одуванчики, а бедному Тимочке теперь некуда будет выскочить! Какие, однако, нахалки эти девчонки! А фигура у молодой Дашковой так обезображена, что смотреть совестно. Вот удовольствие - выходить замуж.
Надежда Спиридоновна отличалась необычайной аккуратностью в туалете, но вместе с тем обладала пристрастием к старым вещам, которые бессчётное число раз чинила и перечинивала. Для деревни у неё была серия особых туалетов, которая каждый год приезжала с ней и считалась у неё своеобразным «хорошим тоном». Она надела тёмно-синий сарафан, а сверху серую “хламиду“ - так она называла холстиновый казакин, который затягивала на талии ремешком. Надежда Спиридоновна была маленькая и очень худая - вся высохшая, как корка. К ремешку она привесила берестовый плетёный бурачок, с которым Ещё в юности привыкла ходить за землЯникой;/ Ягоды Ещё не цвели, но Надежда Спиридоновна в лес без корзины никогда не ходила;/ в руки она взЯла большую крючковатую палку - другой неизменный спутник. Мысль, что она сейчас увидит любимые привычные места, которые напоминали Ей родные Черёмухи, наполняла теплом Её душу:/ что-то мягкое и сердечное светилось в Её глазах, пока она привязывала бурачок и вооружалась палкой. «Пройду на «хохолок», посмотрю, нет ли сморчков. Лишь бы «они» не вздумали надоедать мне разговорами и увязываться за мною в лес», - думала она, закрывая на замок свою дверь. А между тем не далее как в это утро Зинаида Глебовна как раз говорила:
- Девочки, вчера приехала тётушка Нины Александровны, она стара и одинока, будьте с ней поприветливей.
И вот, как только Надежда Спиридоновна вышла на залитый солнцем дворик, Лёля, Ася и пудель тотчас окружили Её.
Очаровать, смутить, вообще как-либо сбить со своих позиций Надежду Спиридоновну было нелегко, тем более что она позволяла себе пренебрегать светским обхождением, правила которого были Ей очень хорошо известны;/ причём позволяла только себе, строго порицая в других.
- Букет? Зачем это? Цветы я люблю собирать сама. Я уж, наверно, лучше вас знаю места, где растут pulsatilla (Примечание – Колокольчики (фр.)). Гулять в компании я не люблю, я хожу всегда молча. Уберите сейчас же собаку: она обидит моего кота.
И отпугнула таким образом девочек в одну минуту. Но когда к ней приблизилась с милой светской улыбкой Зинаида Глебовна, седеющие волосы и усталое лицо этой последней несколько умерили воинственный пыл Надежды Спиридоновны, и она волей-неволей в течение нескольких минут отдавала дань ненужному с Её точки зрения разговору.
- Места здесь красивые, но какая же это «дача»? - говорила Зинаида Глебовна. - По нашим прежним понятиям, «дача» - загородная вилла: красивый дом, балкон с маркизами, дикий виноград и цветник... А это - просто комната в избе, стена в стену с овчарней;/ она годится только для таких разорённых и загнанных «бывших» как мы. Кроме того, здесь ничего нельзя достать: ни творога, ни сметаны, ни Яиц, ни свежей рыбы - ничего из того, что прежде водилось в деревне в таком изобилии, что крестьяне не знали, кому сбывать... Это только при большевиках может так быть, чтобы в деревне не было ничего. Олег Андреевич и я притащили немного снеди на собственной спине, а иначе мы бы здесь голодали - ничего, кроме молока!..
- Кстати, утренний удой получаю всегда я. Так уж заведено, - сказала Надежда Спиридоновна.
- Пожалуйста! Мне всё равно! Я буду брать вечернее, - поспешно сказала несколько удивлённая Зинаида Глебовна.
Увидев свою Нюшу, поЯвившуюся у калитки, Надежда Спиридоновна кивнула Зинаиде Глебовне и направилась к ней;/ несколько минут они о чём-то шушукались, после чего Надежда Спиридоновна вошла в бор, начинавшийся сразу за калиткой.
Тотчас после этого к Зинаиде Глебовне подошла Нюша и заговорила скрипучим голосом с фальшивой улыбкой:
- Хотела я предуведомить... Тая лужаечка, что под окнами моей барышни... Они Её почитают всё равно как своей собственностью... так уж вы окажите уважение: не велите ходить вашим барышням, и на завалинку чтоб не садились... Собаку тоже пущать не велено. Не хотелось бы нам неприятностей.
Вследствие таких сюрпризов, когда Надежда Спиридоновна через некоторое время снова показалась у калитки, никто уже не бросился к ней навстречу. Лёля шепнула Асе: «Идёт!» - и поспешно придержала за ошейник пуделя.
Показалось ли Надежде Спиридоновне, что она была слишком резка утром, или Ей захотелось похвастать своими трофеЯми, но она замедлила шаг и сказала:
- Я убила только что двух гадюк: одна спала на солнце, а вторая выползла из-под моих ног и Едва не ушла в кусты. Здесь, на «хохолке», их много, имейте ввиду. Я каждую весну убиваю несколько штук. Всего на своём веку я вот этою палкой убила сорок восемь змей, я им веду счёт.
Две пары глаз с удивлением поднЯлись на воинственную леди.
- Она напоминает старую Карабас. Может быть она злая фея? - шепнула Ася, когда Надежда Спиридоновна отошла.
- Скорее уж ведьма! - возразила Лёля.
Вечером, когда они ужинали при свечке, Зинаида Глебовна сказала, раскладывая на тарелки печёный картофель:
- Сейчас рассмешу вас, девочки: сегодня старушка, наша хозяйка, та, что почти не слезает с печи, жаловалась мне на свою Нюшу, которая здесь вершит всеми делами, будто бы Нюша и Её старая барышня - ведьмы, будто бы за обеими водятся странности...
- Вот видишь! Я тебе говорила! Я первая заметила! - закричали друг другу Лёля и Ася.
- Старуха уверяет, - продолжала Зинаида Глебовна, - что лет десЯть тому назад Нюша вздумала вешаться на чердаке и, когда вбегала туда по лестнице, услышала, как кто-то зазывает Её сверху страшным голосом: «А поди-ка, поди-ка». Нюша испугалась и не пошла, однако с той именно поры прочно свЯзалась с нечистым: умеет взглядом заквасить молоко, заговаривает кур, питает пристрастие к чёрным кошкам и петухам, а в церковь Её не заманить даже к заутрене...
- А на помеле Ездит? - деловито спросила Лёля, обчищая картошку.
- Пока об этом мне не доложено, - засмеялась Зинаида Глебовна.
Воображение у «Леася» разыгралось настолько, что Зинаида Глебовна пожалела о том, что порассказала:/ когда после ужина понадобилось пройти к рукомойнику, висевшему на крылечке, обнаружилось, что Ася боится пройти через тёмные сенцы, где за бочкой воды притаился чёрный кот. Зинаиде Глебовне пришлось конвоировать Её, держа свечу;/ Едва они успели выйти, как их с визгом догнала Лёля, уверяя, что как только она осталась одна, глаза у кота загорелись, словно уголья. Зинаида Глебовна выговаривала Лёле, что она Едва не толкнула Асю и что следует быть выдержанней и осторожнее. Казалось бы, советский колхоз и ведьмы - две вещи несовместимые, а вот - изволите ли видеть! “Есть много, друг Горацио, тайн!“
С этого дня перешёптывание по поводу двух ведьм и наблюдение за обеими/ стало любимым занятием «Леася». Обе девочки увлеклись этим, как крокетом или волейболом.
- Я сегодня видела, как одна ведьма сунула другой пЯток Яичек;/ нам не даёт, а для подружки наколдовала, - говорила Лёля.
- А утром, когда я вышла за околицу, Надежда Спиридоновна собирала там траву. Наверно, колдовскую. Может быть, разрыв-траву? - сообщала Ася.
- Походка у неё самая ведьминская! - восклицала с видом знатока Лёля, - Семенит быстро-быстро - и вдруг остановится и припадёт на свою клюку, да озирается вокруг своими страшными глазами.
- Да бросьте вы, девочки! Собирала Надежда Спиридоновна всего-навсего щавель себе для супа! - урезонивала их Зинаида Глебовна, которая тщетно старалась понять, почему она со своими любимицами попала в такую немилость у Надежды Спиридововиы и Нюши. Можно было подумать, что Надежда Спиридоновна платит какими-то другими более ценными деньгами, ибо для неё находились и Яйца, и клюква, а однажды даже мисочка творогу, которая весьма секретно была препровождена в комнату Надежды Спиридоновны. Воду Ей тоже приносили на дом, а Зинаида Глебовна ходила к колодцу сама и, кроме молока и картошки, ничего не могла получить в этой счастливой Аркадии, так что к концу недели они стали подголадывать и с нетерпением ждали Олега с очередной поклажей.
Утром в субботу Зинаида Глебовна уехала в этот раз одна. Ася и Лёля весь день провели вместе и вместе же пошли на полустанок встречать Олега. Радость от поездки на дачу для Олега в этот раз была несколько неполная; но он всячески старался не дать почувствовать этого Лёле. Ночевать Ему пришлось на сеновале, причём Ася оказалась настолько щепетильна, что, устраивая Ему постель на сене, не пожелала задержаться ни на одну минуту и не позволила закрыть дверей. Она, по-видимому, считала, что целомудрие Её подруги заслуживает самого большого уважения и осторожности, и он почтительно покорился. Утром в воскресенье гулять пошли все втроём. В предыдущее воскресенье они целовались в лесу несчётное
число раз; теперь нельзя было проделать того же, и он только украдкой пожимал пальчики Аси. Раз, воспользовавшись когда они оказались в стороне, он привлёк, было, Её к себе для поцелуя, но она строго сдвинула бровки и поднЯла пальчик.
И Наталья Павловна, и француженка, рассматривавшие ссылку Валентина Платоновича как роковую неудачу, много раз высказывали при Олеге беспокойство по поводу судьбы Лёли; это не могло не возбуждать в Олеге участия, но вместе с тем Лёля Ещё не завоевала у него особой симпатии как человек. Он соглашался что она мила и воспитанна, какой и подобало быть внучке сенатора; но не замечал в ней ни обаяния, ни сердечности;/ она была безусловно не глупа, но казалась Ему несколько скрытной, в ней не было и следа той лучистой искренности, которая составляла одну из прелестей Аси. Приглядываясь к Лёле, он несколько раз говорил себе, что она как будто таится внутренне, как будто остаётся иногда при особом мнении, которое не находит нужным высказывать, и что она совсем не такой наивный ребёнок, каким считают Её все окружающие и в первую очередь мать.
В это утро, перетЯнув себе кожаным ремешком талию, она бегала, кружилась и прыгала, как коза. Олег Ещё никогда не видел Её такой оживлённой. Она точно намеренно, для сравнения с Асей, подчёркивала свою лёгкость. «Зачем это Ей понадобилось? - думал Олег, - Для кого это? Если для меня, то выстрел не попадёт в цель».
Но Лёля вовсе не ставила себе целью покорить Олега; кокетство Её Явилось лишь от сознания, что она может превзойти Асю в грации и в резвости. Сложилось так, что на заре юности первые поклонники, поЯвившиеся на их горизонте - и Шура, и Олег - оба предпочли Асю, а Валентин Платонович первое время держался выжидательной политики - Лёля этого не забыла. Она не сомневалась, что, Если бы с ней рядом не было постоянно Её кузины, она, разумеется, покорила бы всех троих. Стоило Ей оказаться без Аси, и она тотчас же попадала в центр мужского внимания. Никто из окружающих Её не подозревал, что она отдавала себе в этом совершенно Ясный отчёт. Теперь Ася не знает, куда Ей деть живот, и настолько смущена своим видом, что прячется от всех знакомых;/ недавно она не захотела выйти к Шуре Краснокутскому... И Лёля не устояла перед искушением покрасоваться и один раз кольнуть ту, которая, сама того не подозревая, уЯзвила Её самолюбие. Она слишком хорошо воспитана, чтобы проЯвить вульгарность или развязиость - всё было мило, по-девичьи; дурного - ничего, кроме невнимания к положению подруги, а ведь она, казалось, любила Асю!
«Бестактность по отношению к такому близкому человеку уже бессердечие!» - думал Олег, провожая Лёлю недружелюбным взглядом. Особенно разительна Ему показалась сцена около ручейка, пересёкшего им дорогу; берега Его были глинистые, размытые и скользкие, ложбина усеЯна валунами,/ Лёля, смеясь и напевая, резво перескочила по камням на другую сторону и, грациозно вырисовываясь на возвышенном берегу, крикнула:
- Я вас жду! Что же вы так долго?
Ася остановилась, безнадёжно оглядывая ложбину, и лицо Её показалось Олегу опечаленным... «Она жалеет сейчас, что вышла за меня и попала в это положение!» - подумал он и с досадой крикнул Лёле:
- А вы не слишком хороший товарищ, Лёля, Если покидаете своих спутников перед первым же препятствием!
Она засмеялась.
- Ну, какое же это препятствие! Да Если хотите, я вернусь. Скок-поскок, молодой дроздок!
Глядя на сестру, Ася припомнила почему-то фразу, с которой часто обращался к Лёле Сергей Петрович, более проницательный, чем дамы: «Чужих сливок не лизать», - и в первый раз догадалась, что может означать этот шифр. Кокетство сестры Её не уЯзвило; она только становилась всё грустней и грустней. Прогулка втроём решительно не удалась.


Глава семнадцатая

В последних числах июня в Оттовской клинике санитарка, бегавшая в часы передач с записочками от молодых матерей к мужьям, в числе других принесла следующие два письма:
“8 часов утра. Олег, милый, у тебя сын! Это тебе от белой Кисы за твою такую большую рыцарскую любовь. Ты рад? Очень ты беспокоился? Теперь всё уже позади, совсем ничего не болит; я чувствую только сильную разбитость и слабость, то задремлю, то очнусь и всё время думаю, что у меня сын. Я Его Ещё не разглЯдела;/ когда он наконец вынырнул на Божий свет, я только мельком увидела что-то маленькое, розовое и грязненькое; врач похлопал Его по спинке, и он запищал. Это было рано утром; через большие окна лились солнечные лучи, из больничного сада я услышала щебет птиц. Вся палата наполнилась торжеством. Бог посылает мне слишком много светлых минут, и мне опять совестно за моё счастье! Врач и сестра были такие добрые, ласковые; врач наклонился ко мне и сказал: “Поздравляю с сыном“. Меня почти тотчас перенесли в палату, положили на спину и запретили садиться. Он лежит отдельно от меня в детской; в 12 часов обещали, что принесут покормить. Вот тогда уж я Его разглЯжу. Меня беспокоит сейчас только одно: будешь ли ты по-прежнему брать меня на колени, называя Кисанькой, сажать на плечо и носить по комнате? А вдруг ты решишь, что Если я уже мама, значит я – большая, и станешь со мной деловым и строгим? Это было бы ужасно для белой Кисы! Тогда она уйдёт в печную трубу и станет серой. Попроси бабушку напеть тебе фразу из корсаковского “Салтана“: “Я своё сдержала слово... “ – она удивительно хороша! Прости, что пишу каракули – лёжа писать неудобно.
12 часов 40 минут. Милые бабушка, мадам и Олег, приносили мне только что кормить моего сынка, сказали: прекрасный экземпляр! Как вам понравится это выражение? Я, однако, вовсе не нахожу Его прекрасным: личико красненькое, ротик беззубый, глазки тёмно-синие, черничные, но они как-то заплыли, говорят, что это от отёчности, которая скоро пройдёт; носик крошечный и сначала показался мне курносым, но после я разглЯдела, что в профиль носуля совсем приличный. Локонов нет – так, пух какой-то! Чепчики мадам, пожалуй что, нам и пригодятся. Да, красотой не блестим! Он довольно пристально меня разглядывал, и не спал, как большинство других. Ведь и в самом деле интересно увидеть ту, которая вызвала вас к жизни! Потом мой вид показался Ему слишком скучным, он стал зевать, потом чихнул, а потом задремал. Я вспомнила, как однажды вот так же у меня на руках заснул маленький зайчонок, который жил у нас с Лёлей. Потом он стал кочевряжиться: извивался и увякал. Няня из палаты ушла, и мне стало казаться, что он сейчас сломается и умрёт. Я сама чуть не заплакала и с облегчением вздохнула, когда няня пришла и унесла Его. А теперь уже снова хочется посмотреть. Надо сознаться, что при всём совершенно очевидном уме и способностях, он всё-таки больше похож на лЯгушонка или крысёнка, чем на человечка. Впрочем, Есть небольшая надежда, что он похорошеет, ведь до сих пор он был в ужасных условиях: было темно и тесно и, как я это понЯла только здесь, лежал он, оказывается, вверх ногами! Бедный мой детка! Хорошо, что я этого не знала! Расскажите о нем Лёле и тёте Зине и не забудьте послать телеграмму дяде Серёже. Я хочу назвать моего сына СвЯтославом, вместе с отчеством это будет звучать как имена старорусских кнЯзей.
4 часа. Вот и настал час передач: мне принесли от вас чудесную корзину цветов и ваши письма. Запечатываю своё. Ася“.
Писем было четыре; она распечатала первым письмо от мужа.
“Моя ненаглядная светлая девочка, моя арфа Эолова! Вот ты и мать! Как счастлив я, что всё страшное уже позади и что ты и малютка живы. Мы всю ночь не ложились. В 7 часов утра я уже был в больнице, но швейцар не пустил меня дальше вестибюля, сколько я ни пытался Его задобрить. Я вернулся домой ни с чем, и мы бросились звонить в справочное больницы: там никто не отвечал. Я опять побежал сам, и в этот раз швейцар, сияя улыбкой, мне заЯвил: “Поздравляю с сыном” Ему сообщил это, уходя с дежурства, врач, чтобы он мог передать, Если будут справляться о Казариновой. Тут же я узнал, что посещения строго запрещены и что с 4 до 6 – передача пакетов и писем. Я помчался домой. Вбегаю – у нас Зинаида Глебовна и Лёля. Все так обрадовались; бабушка меня обнимала. Зинаида Глебовна и мадам плакали. В справочном, которое наконец открылось, подтвердили, что родился сын, и сообщили, что твоё самочувствие хорошее. Милая девочка! Ты одна миришь меня с жизнью. Мне до сих пор не верится, что скоро я увижу сына и буду держать Его на руках – вот будет ликование души! Но твоих радостей – всего, что познаёшь ты – мне не постигнуть; я не достоин: нет той чистоты и того милосердия! И я полюбил тебя Ещё больше! Ясочка моя, хорошо ли тебе в больнице? Обстоятельства жизни мешают мне окружить тебя теми удобствами и благами, на которые ты имеешь законные права. Ты, конечно, была бы дома, в самых лучших условиях, Если бы... Обнимаю тебя. Твой Олег“.
Второе письмо было от Натальи Павловны. “Голубка моя! Поздравляю тебя. Рада, что мальчик. Мы очень беспокоились и теперь от счастья ходим с мокрыми глазами. Я вспоминаю себя в твои годы и рождение моих мальчиков. Кто бы тогда мог думать, какая трагическая судьба предстоит обоим. Мадам в восторге; она просит передать тебе поздравление и бежит сейчас на кухню делать твоё любимое печенье “milles feuilles“ )Примечание – Слоёное, букв.: “тысЯчи листиков“ (фр.)), чтобы послать тебе в больницу. Лежи спокойно, береги себя. Крещу тебя и младенца. А я-то теперь прабабушка“.
Третье письмо было такое же ласковое:
“Бесценная моя крошка! Я всё время плачу. Если бы жива была твоя мама, как бы радовалась она вместе с нами. На даче будем вместе нянчить твоего сынка. Я уже люблю Его! Дал бы только Бог и моей Лёле такого же мужа, как твой, и такие же радости. Целую новую маленькую маму. Твоя тётя Зина“.
И, наконец, четвёртое:
“Милая Ася! Поздравляю с чудным синеглазым крошкой. Все вокруг меня сейчас словно помешанные: плачут, смеются, обнимаются... я сама начинаю понимать, что произошло что-то очень значительное. Мы приехали вчера вечером и сегодня как можно раньше забежали узнать о тебе. И вот попали как раз вовремя: твой Олег прибежал при нас такой сияющий, запыхавшийся. Если бы ты видела, в какую ажиотацию пришла ваша мадам: она бегала по комнате и махала руками, повторяя: «Дофин! Дофин!» Как будто родился и в самом деле наследник престола. Мама старается, чтобы до моих ушей не докатились подробности, и на мои вопросы, сколько это продолжалось и с чего началось, и что такое «разрывы» и “воды“, никто не отвечает. Но ты мне расскажешь всё самым подробным образом, не правда ли? Всё запрещённое меня всегда особенно интересует. Я, конечно, вчера успела поссориться с мамой: она непременно желала, чтобы я осталась на даче. Благодарю покорно! Сидеть одной с двумя ведьмами! К тому же последнее время стала бесноваться та чёрная кошка, которая живёт у хозяев: она кувыркается, хватается за голову и орёт истошным голосом. Ведь как давно живёт уже у нас Васька, и всегда такой спокойный и благонамеренный, а в эту словно бы вселился нечистый дух. Мама, хоть и уверяет, что «ничего страшного», однако сама не может объЯснить, что это такое. Подозреваю, что это тоже ведьма, только прикинувшаяся кошкой. Я, разумеется, настояла на своём и приехала, по крайней мере о тебе узнала. Дорогая Ася, будь всегда счастлива! Если я кого-нибудь на свете люблю, то это тебя. Твоя Лёля».
Ася прочитала эти письма, взЯлась опять за первое п перечитала всё по второму разу; потом положила их к себе под подушу, вздохнула, улыбнулась и погрузилась в счастливую дремоту.
Через два дня от неё летело следующее послание:
«Милые, родные! У моего мальчика понемногу открываются глазки, а ушки и лобик белеют. Когда Его приносят ко мне, он всякий раз меня прежде всего осматривает. Мордашка страшно выразительная! Мне ужасно хочется, чтобы он вам понравился; только не вздумайте уверять меня в этом нарочно, я всё равно пойму! Я вас предупреждаю, что, когда он плачет, он делается весь красненький, морщится, гримасничает и становится похож на уродливого гномика, но в спокойные минуты у него чудное личико. Впрочем, когда вы увидите, как он сосёт кулачок, вздыхает и потягивается, вы Его непременно полюбите - невозможно Его не полюбить! Вчера вечером у меня начала тЯжелеть и гореть грудь и поднЯлась температура - это поЯвилось, наконец, молоко, но, когда я ткнула в ротик малышу грудь, он вместо того, чтобы присосаться и сладко причмокнуть, тотчас Её потерял и опять стал искать губками. У меня очень маленький сосок, который Ему трудно удержать, и Если бы вы видели Его усилия: он и морщится, и вздыхает, укоризненно косится при этом на меня своими черничными глазами и ужасно забавно хмурится. А когда дело наладится, Его личико делается спокойным и улыбающимся. Кроме того, он премило воркует,/ ни один из младенцев в палате не воркует так! Я никак не ожидала, что у трёхдневного младенца может быть такая гамма выражений лица и звуков голоса! А какая у него нежная кожа, даже от поцелуя на ней остаётся розовый след! Только бы он был счастлив в жизни -/ вот уже сейчас Его огорчают сосочки, а дальше могут быть огорчения гораздо более серьёзные... У меня совсем немножко уже теперь болит за него сердце!»
Ещё через два дня она писала:
«Дорогие бабушка, Олег и мадам! Вчера я совершила государственное преступление: я распеленала моего младенца, чтобы увидеть Его тельце. Боже мой, какое у него всё крошечное и милое! Ножки, конечно, вверх; ручки прижаты к грудке, а как только я их освободила, кулачки полезли в ротик; на пальчиках даже все ноготки готовы. Но Едва лишь я углубилась в созерцание, меня накрыли с поличным няня и сестра; я стала оправдываться, уверяя, что он увякал и я побоялась, не мокренький ли он? Но сестрица ответила очень строго: «Не рассказывайте нам басни. Вы уже давно подговаривались, можно ли или нельзя распелёнывать и почему нельзя? А как мы справимся с работой, Если так начнут делать все?» Первые дни я от усталости почти всё время спала, а сейчас мы все поправляемся и много болтаем о наших младенцах. Вчера одной уже разрешили встать. Муж Её оказался догадливый и начал окликать Её под окном палаты, хотя мы в третьем этаже. Как только она выглЯнула, он давай махать Ей корытом, которое купил, чтобы мыть ребёнка. Я воображаю удивление прохожих, когда они смотрели на человека, который, стоя посередине улицы, закинул вверх голову и блаженно улыбаясь машет таким неуклюжим и странным предметом! Нахохотались мы! Напрасно Олег беспокоится, что я не окружена роскошью и профессорами: мне, право же, здесь очень хорошо и весело! Ещё два дня и буду дома».
Олег никак не мог ожидать, что поссорится с Асей в день Её возвращения с младенцем. В это утро он накупил цветущих веток жасмина и шиповника и украсил ими всю комнату и коляску младенца. Отпросившись со службы в два часа, он приехал за женой на такси;/ она спустилась к нему в вестибюль, сопровождаемая санитаркой, которая несла ребёнка, и показалась Ему Ещё милее, чем раньше:/ глаза светились торжеством, а две огромные косы, перекинувшиеся на грудь, придавали Ей вид шестнадцатилетней девушки. Минута, когда он бросился к ней через ступеньку, показалась Ему одной из лучших в жизни! И всё-таки они поссорились!
Когда, переступив порог спальни, Ася положила ребёнка на постель и со словами: «Вот, посмотри!» - принЯлась Его распелёнывать, пользуясь наконец своим материнским правом, Олег сказал:
- А поворотись-ка, сынку! Давай на кулачки!
И это почему-то рассердило Асю:
- Фу, какой ты нехоропшй! Он такой крошечный, такой трогательный! Я думала, ты станешь целовать Его и баюкать, а ты – “на кулачки“! Что тут общего с Тарасом и Его противными сывьями? Не покажу тебе. Мой. Прикоснуться не дам. Олег так и не понЯл, что показалось Ей обидного в Его восклицании и откуда взЯлась такая раздражительность. Желая поскорее кончить ссору, он просил прощения, но она заупрямилась и равновесие восстановилось только к вечеру.
Радость следующих дней Ему омрачило письмо Нины, которая после поздравления с сыном сообщала, что, закончив серию концертов, проехала с Волги к Марине на Селигер.
«15-го июля туда приезжает на свой отпуск Моисей Гершелевнч, а я возвращаюсь в Ленинград, — писала Нина, - напоминаю Вам ваше обещание сообщить Наталье Павловне известие о Сергее прежде моего возвращения, чтобы мне не пришлось опять притворяться или сопереживать первые, самые острые минуты отчаЯния. Я уже так устала от слёз и горя».
Откладывать далее было немыслимо.
На четвёртый день по возвращении Аси выдался подходящий для разговора час: Наталья Павловна спустилась к графине Коковцовой поиграть в винт, а мадам с «дофином» на руках вышла на воздух посидеть в ближайшем сквере. Они остались одни, но Едва только он успел выговорить Её имя, Ася быстро повернулась и спросила:
- Что? Случилось что-нибудь? - и в голосе Её Олег Ясно различил трепет тревоги. Пришлось договаривать!
Виденья прошлого! Как они много значат! Вот грязная теплушка, набитая страшными чужими людьми, а дядя Серёжа греет на груди под армЯком Её ножки, хотя сам уже с ног валится от сыпнЯка; вот они сидят рядом в бабушкиной гостиной около нетопленого камина, от мрамора которого как будто распространяется дополнительный холод и пробирается в рукава и за ворот,/ но дядя Серёжа читает Ей Пушкина или Байрона, расшевеливает Её мозг, будит воображение, согревает душевно! По вечерам, возвращаясь с «халтурных» концертов, которые часто кончались угощением полуголодных артистов на заводе, он никогда не забывает принести Ей пирожное или конфетку... Ещё и теперь, пробегая мимо Его кабинета, занЯтого чужими, она всякий раз словно ждёт, что он выглЯнет из двери и окликнет Её, а вбегая в столовую, словно видит дымок Его сигары... за роялем слышит Его интерпретацию (тэ) данной вещи... Всю музыку, всю литературу она узнала от него. Одной из заветных идей Сергея Петровича была идея о «Третьем глазе», который должен выработать себе человек. Третий глаз раскрывает суть Явлений, помогает угадывать то, что скрывается за видимой оболочкой вещей! Душевное родство, установившееся у дяди с племянницей, приводило Сергея Петровича к мысли, что третий глаз Есть в зачатке и у Аси, но, обнаруживая в себе минутами интуитивное прозрение, она отлично сознавала, что только дядя Серёжа развил Его в ней! Условия жизни были так трудны и требовалось так много и самоотвержения, и стойкости духа, чтобы, вытягивая на себе целую семью, не опускаться, а возноситься до самого тонкого постижения окружающего, до тех неуловимых открытий, которые трудно облечь в слова, но для которых в самом деле нужен «третий глаз». Людей с «третьим глазом» так мало, так мало! Носик «размокропогодился» (по их семейному выражению), а носового платка при себе не оказалось - сколько раз Ей за это попадало от бабушки! Как всегда пришлось лепетать, обращаясь к мужу: «Дай мне твой платок». У него он всегда в кармане и всегда белоснежный: он сам себе стирает под краном носовые платки, а мадам гладит их и приговаривает, что кандидат на русский престол должен быть окружён заботой самой неусыпной и что Сандрильена плохая жена! Но, обладая третьим глазом, часто очень трудно помнить о множестве мелочей - это, увы, понимал только дядя Серёжа!
В передней без звонка хлопнула дверь. Она вскочила и схватилась за голову:
- Бабушка! Не сейчас... только не сейчас! Скажи, что у меня голова болит и я легла. Я не могу показаться сейчас бабушке.
Три дня подряд длилась эта агония: Ася собиралась с духом и не могла решиться заговорить.
- С Богом, дорогая! - шептал Ей Олег перед дверьми бабушкиной комнаты.
- Courage! (Примечание – Смелее! (фр.)) - повторяла своё любимое напутственное слово француженка, которой всё уже было известно. Ася входила и садилась на край бабушкиной кровати, но заговорить не решалась.
- Подожду! Бабушка сказала, что сегодня у неё хуже сердце. Завтра скажу, - говорила она Олегу и мадам.
- Подожду. Сегодня бабушка мне показалась такая усталая и бледная. Завтра, - говорила она на другой день.

..........................................................................................................................................................................

Не любовь и рождение ребёнка опустили занавес над беззаботностью юности, - это сделала потеря, первая в Её сознательной жизни. Свинцовая тяжесть непоправимого пришла одновременно с первыми материнскими тревогами, когда надо было подстерегать и понимать плач, ауканье и барахтанье маленького существа, вставать к нему ночью, пеленать, кормить и замирать от тревоги: всё ли идёт как надо? Почему кричит? Почему хуже сосал? Почему плохо спал сегодня? И смех Её затих в эти дни; тревожная морщинка залегла между бровей, а взгляд стал испуганный и печальный. К тому же донимала усталость:/ сказывалась ли в этом послеродовая слабость, или кормление, или необходимость вставать по ночам, но за несколько дней Ася потеряла цветущий вид. Она всегда была худенькой, но теперь стали исчезать румянец, округлость щёк, блеск глаз...
“Её во чтобы то ни стало нужно вывезти снова в деревню, когда мы начнём гулять в этих лесах, румянец, сон, аппетит и бодрость вернутся к ней сами собой, - думал Олег, тревожно приглядываясь к жене. - Зинаида Глебовна и Лёля ждут, но как же уехать теперь?“
Через несколько дней во время обеда Наталья Павловна вдруг положила вилку и нож и, обращаясь ко всем сразу, сказала:
- Отчего мне всё время кажется, что вы от меня что-то скрываете? Уж не получили ли вы каких-либо тревожных известий от Сергея?
Все замерли, и это молчание Яснее слов говорило: что-то произошло!
- Может быть, Его перебросили в концентрационный лагерь или с рукой что-нибудь? Пожалуйста, не скрывайте ничего!
Ася выскочила из-за стола и бросилась комочком в кресло, как будто хотела спрятаться. Француженка поднесла руку ко лбу и прошептала: «Oh, mon Dieu!» (О, мой Бог!) Наталья Павловна медленно обвела всех глазами и поднЯлась с места.
- Вы мне сейчас же скажете всё! Я категорически требую!- властно прозвучал Её голос.
- Дядя Серёжа... он... они Его... он... он... - лепетала Ася.
- Погиб, - тихо и раздельно докончил за неё Олег.
Наталья Павловна не упала, даже не пошатнулась. Она осталась стоять так же прямо, как стояла. У неё изменилось лишь выражение лица, на которое вместо тревоги легла глубокая скорбь, особенно в поднявшихся кверху глазах. Несколько минут она простояла в оцепенении, потом спросила почти спокойно:
- Что случилось?
- Не вернулся из тайги, - шепнула Ася.
- Заблудился, - сказал Олег.
- Его искали?
- Нашли уже мёртвым. Тело не отдали. Место погребения неизвестно.
И опять наступило молчание. Олег подал Ей стул; она села; они остались стоять около Её стула в почтительной неподвижности. Может быть, она думала сейчас о том, что в отрочестве и юности любила Его меньше старшего сына только потому, что он музыку предпочёл гвардейским эполетам, а между тем как раз Ему выпало на долю ценою постоянных жертв беречь Её старость;/ может быть, она вспомнила Его рождение...
- Не плачь, детка! - сказала она, наконец, услышав тихое всхлипывание Аси. Красивая тонкая рука погладила волосы внучки. - Успокойся, побереги себя, твоё волнение отзовётся на молоке, а стало быть, и на малютке, - и спросила: - Когда это случилось?
- Восемнадцатого февраля, мы узнали в апреле.
- Так давно! А эти письма?
Олег объЯснил происхождение писем.
- Нина знает?
- Знает.
- Так вот почему она почти перестала у нас бывать! Ей тЯжело было притворяться... бедное дитя! А я уже начала опасаться... - и она снова погрузилась в задумчивость.
- Нина служила отпевание? - спросила она через несколько минут, подымая голову. Ася вопросительно взглЯнула на мужа.
- Нет, - виновато проговорил он.
- Да как же так! Прошло уже три месЯца... Олег Андреевич, неужели и на вас с Ниной повлияло советское безбожие?
- Виноват, за последнее время и в самом деле отвык от церковных обрядов. Я до сих пор не отслужил панихиды по матери: сначала госпиталь, потом лагерь...
- Очень жаль, - сухо сказала Наталья Павловна. - Вы человек определённого круга и с вашим воспитанием этого не должны были бы допускать. Что касается меня, я в ближайшие же дни закажу заочное отпевание.
Она встала и пошла в свою комнату. Ася нерешительно двинулась вслед.
- Не иди за мной, - сказала Ей с порога Наталья Павловна.
В течение последующих дней Наталья Павловна поражала всех своей выдержкой;/ она заказала заупокойную обедню и отпевание и разослала приглашения своим ближайшим друзьям;/ во время пения «Со свЯтыми упокой», когда Ася и обе Нелндовны плакали, она стояла как изваяние, в чёрном крепе, который не снимала Ещё со смерти мужа.
Олег и Нина несколько раз высказывали друг другу мысль, что религиозность Натальи Павловны носит несколько внешний, обрядовый характер, непохожий на безотчётные, смутно-поэтические, но глубоко искренние порывы Аси;/ даже Лёля заЯвляла не раз: «У Натальи Павловны вера государственная, регламентированная, которая держит в страхе Божием нас, меньшую братию“. Тем не менее вера эта, по-видимому, оказалась могучим источником самообладания и утешения.
Вечером этого же дня, когда все сидели за вечерним чаем, Наталья Павловна сказала:
- Теперь я буду настаивать, чтобы Ася с ребёнком завтра же Ехала в деревню. Дача стоит пустая, Лёля без Аси уезжать не хочет, а мы все не так богаты, чтобы бросить деньги на ветер. Я остаюсь с Терезой [тэрэ] Леоновной, на днях возвращается Нина, да и Олег Андреевич пока Ещё здесь. Нет причин сидеть в городе.
Ася попробовала слабо сопротивляться, но потерпела фиаско и на другой же день послушно уехала. Она самой себе не решалась признаться, до какой степени Ей хотелось обегать с Лёлей и с мужем эти леса, поляны и просеки теперь, когда она могла не остерегаться быстрых движений и всевозможных запретов окружающих.
В первое же утро, как только она вывезла сына в колясочке на знакомый дворик, и взглЯнула на лес как chevre de monsieur Segain (Примечание – Козочка месье Сегань (фр.)), прикидывая в уме, можно ли попросить тётю Зину приглЯдеть за Славчиком, как уже услышала Её голос: «Беги гулять, Ася. Я присмотрю за Славчиком. Только к кормлению не опоздай!“. И «Леась», забрав корзинки, умчался.
В первую субботу Олег нашёл Асю Ещё несколько грустной и бледной, и личико Её тревожно вытЯнулось, когда она спрашивала о бабушке;/ в следующий раз она выглЯдела лучше; а в третью субботу, бросившись Ему на шею на пустом полустанке, она радостно лепетала:
- Здесь так чудесно! Славчик всё время на воздухе. Знаешь, у него поЯвляются на ручках перетяжки, это потому, что у меня теперь молока больше. У нас пошли грибы после дождичков. Мы их находим десятками. Маленькие боровички похожи на Славчика - такие же забавные и очаровательные. Знаешь, вчера Славчик в первый раз улыбнулся!
Грибная эпопея скоро развернулась во всём блеске, и Олег, как только получил в последних числах августа отпуск, принял в ней самое горячее участие. Грибы лезли из-под каждого листика, из-под каждого пенька. Их довольные и хитрые рожицы взвинчивали до экстаза. На сыроежки и берёзовики уже никто не обращал внимания: охотились только за белыми и за груздями. Последние гнездились преимущественно в отдалённой берёзовой роще, под опавшими листьями, тогда как белые грибы облюбовали бор. Это были очаровательные боровички с тёмными шапочками и толстыми корешками, жившие семьЯми по десЯть - пЯтнадцать штук. В поход за ними выступали с самого утра независимо от погоды. Случалось, небо было затянуто тучами и сеЯл мелкий и частый холодный дождь, осень в этом году была далеко не так хороша, как предыдущая; но ничто не могло остановить отважных грибоборов. Ася надевала старую шерстЯную кацавейку и русские сапоги, Олег - тоже старую кожаную куртку Сергея Петровича и солдатские сапоги, Лёля - перешитый из дедовского камергерского мундира, весь перештопанный trois care (Примечание – Три четверти (букв.); здесь: обрезанный мундир (фр.)) и войлочные туфли, сшитые Зинаидой Глебовной;/ обе девочки повязывались по-бабьему платками, и все выступали чуть свет из дому, вооружённые корзинами и перочинными ножами. В лесу начиналась оживлённая перекличка:
- Я уже нашла парочку! Чудные - крупные и совсем чистые! - вопила в азарте Лёля.
- А что же я-то? Опять ничего! Хожу, хожу, и всё без толку! - отзывалась Ася с нотой отчаЯния в голосе. - Олег! ау! Почему ты не откликаешься? Нашёл что-нибудь?
- Для начала - четыре! Я решил, что не уйду, пока на моём счету не будет ста штук как вчера. Штурмуйте этих бездельников! - откликался бывший кавалергард.
Возвращались усталые и страшно голодные. Зинаида Глебовна, на которую оставались и дом, и младенец, встречала с обедом и вытаскивала ухватом из русской печи горшок с кашей и топлёное молоко словно заправская крестьянка, хозяйка избы. После обеда Ася и Лёля садились чистить грибы, а Олег уходил снова в лес собирать валежник. Потом топили русскую печь и сушили в ней грибы. В промежутках между подбрасыванием дров и выниманием грибов/ в полутёмной кухоньке около печи затягивали песни или рассказывали страшные истории;/ Зинаида Глебовна тем временем пекла в этой же печи картошку к ужину. Ужинать садились, как только поспевало вечернее молоко. В этой жизни было своеобразное очарование; суровая простота быта и беготня по лесам закаляли здоровье и успокаивали нервы. Олег замечал, что, отдаваясь этому нехитрому укладу, стал лучше спать и лучше Есть, и ужасы действительности опять отошли дальше и почти не напоминали о себе. Ася была так мила в платочке с горошинками и в больших сапогах! В ней было столько душевного здоровья и детской беспричинной радости, которая может быть только у человека с кристально-чистой совестью! Когда она прикладывала к груди ребёнка и, улыбаясь Ему, называла Его «агунюшкой» и «птенчиком», а затем, опуская ресницы, смотрела на него сверху вниз, он находил в ней Ещё одно, новое, очень тонкое очарование, которого не было прежде. «Моя Ася - драгоценный бриллиант со множеством граней, и каждая из них играет особенным неповторимым и неподдельным блеском, - думал он. - Если судьба мне отмерит Ещё некоторое время счастья, открою в Асе Ещё новые грани, сияющие всеми цветами радуги». Может быть, эта жизнь казалась Ему прекрасной потому, что была насыщена любовью к ней и к маленькому существу, а это вместе с добротой Зинаиды Глебовны создавало особую атмосферу взаимной бережной нежности. Может быть, эта жизнь казалась прекрасной Ещё потому, что она не могла быть продолжительной. Никто из этих обнищавших аристократов не захотел бы надолго отказаться от книг, от музыки, от комфорта; но выхваченные на время в этот медвежий уголок, они упивались впечатлениями деревенской и лесной жизни со всею впечатлительностью утончённых натур. Может быть, и сознание своей обречённости усиливало остроту короткого блаженства, но, так или иначе, Олег и Ася опять переживали всю Яркость своего счастья. Олег чувствовал себя в неоплатном долгу перед Зинаидой Глебовной:/ она взЯла на себя львиную долю забот, чтобы скрасить им лето;/ без неё невозможна была бы эта беготня по лесам; доброта Её, казалось, не знала предела. Даже ночью, когда Славчик начинал пищать, и Ася тихонько выскальзывала из под одеяла, Зинаида Глебовна тотчас подымала голову: «Ложись; я перепеленаю, ты устала от прогулки», - говорила она. Олег с трудом отвоевал у неё обязанность ходить за водой к колодцу и растапливать печь. Подымалась утром Зинаида Глебовна всегда первая, и, когда просыпались остальные, завтрак оказывался уже готов;/ вопроса о том, успела ли отдохнуть она, как будто не существовало: осведомлялся об этом один Олег. Каждый вечер, когда на полу в Единственной комнатушке раскладывались матрацы, Ася, приготавливая рядом с Лёлей свою постель, считала неудобным убегать к Олегу на сеновал, и почти каждый вечер тётя Зина находила тот или иной предлог, чтобы отослать Её к мужу: «Ася, снеси Олегу Андреевичу плащ, сегодня ночь холодная, он озябнет в сарае», или «Ася, сбегай, пожалуйста, к мужу, узнай сколько времени - у меня часы остановились!» - говорила она.
Ценить свои заботы и свой такт Зинаида Глебовна вовсе не была склонна: она их не замечала! Олег попытался однажды убедить Её не переутомляться до такой степени и поберечь себя, но она отвечала: «Наталья Павловна постоянно твердит мне то же самое, но я, пока я в силах, предпочитаю всё делать сама, чтобы моя девочка не уставала и не портила своих ручек. Мне всегда жаль загружать домашней работой и Её, и Асю: у них и так мало радостей».
Отхватить хоть час отдыха или удовольствия для себя самой Зинаида Глебовна, по-видимому, считала ненужным и лишним... А между тем Ася по впечатлениям детства и по рассказам старших помнила, как любила танцевать, играть в теннис (тэ) и кататься верхом Её тётя Зина и какой она была нарядной и резвой хохотушкой. Теперь Зинаида Глебовна, казалось, уже раз навсегда махнула рукой на свою жизнь:/ отчаЯнная борьба за существование поглощала все Её силы;/ она уже не имела возможности думать о себе, боялась ду-мать - боялась ощутить всю глубину своей надорванности и усталости. Из последних сил вертелась она в мЯсорубке своих забот, поглощённая только тем, чтобы скрасить жизнь дочери. Была ли она умна? Однажды разговор зашёл о февральской революции, и Зинаида Глебовна проговорила с меланхолической улыбкой:
- Я так расстроилась тогда при мысли, что никогда больше не увижу скачек и парфорсных охот и что пришёл конец нашим весёлым вечерам у Его высочества. Помню, я несколько дней проплакала в моём будуаре, а мой фокс Жужу понимал, что я переживаю какое-то горе, и целыми часами просиживал около меня.
Олег невольно подумал, что так мог говорить только очень ограниченный человек. Нечто похожее, по-видимому, промелькнуло и в белокурой головке Лёли, она сказала: «А ты не подумала, мудрая мамочка, что конец пришёл и самому Его высочеству и вместе с ним твоему мужу?»
Надежда Спиридоновна продолжала держаться особнЯком и даже в грибные походы отправлялась одна. Этому делу, к всеобщему удивлению, она отдавалась с неменьшей страстностью, чем они сами, и даже с профессиональной пунктуальностью. Несколько раз случалось, что, приготавливаясь к походу, все видели в серой дымке моросящего дождя фигуру старой девы в допотопной тальме, с бурачком и знаменитой палкой:/ она выходила за частокол и скрывалась между соснами всегда прежде них. Несколько раз они имели с ней «вооружённое столкновение», по выражению Олега, причём «атаковала» всякий раз Надежда Спиридоновна, а они лишь отбивались весьма нерешительно. Так, однажды они завернули в небольшой соснЯчок, один из участков огромного бора, раскинувшегося на много вёрст. СоснЯчок оказался очень плодовитым, и за полчаса они собрали втроём сто двадцать маленьких чистых боровичков. Они только что расположились отдохнуть на сломанном дереве и съесть по куску хлеба, как увидели фигуру Надежды Спиридоновны, которая поЯвилась из-за песчаной горы и затрусила к ним.
- Вы здесь зачем? – не слишком дружелюбно спросила она, окидывая взглядом молодёжь.
- За боровиками, - глазом не сморгнув, ответила Лёля и показала коробок.
Надежда Спиридоновна вдруг вспыхнула:
- Это моё место! Я здесь собираю уже в течение семи лет! Это известно всем, а вы могли бы пойти и подальше!
- Мы не знали, что вы помещица! Нас вот уже давно повыгоняли с наших угодий. Может быть, и весь этот бор ваш? - спросила Лёля.
Но Олег поспешил перебить Её, не желая обострять отношений:
- Если мы неожиданно попали в положение браконьеров, то разрешите нам, Надежда Спиридоновна, исправить нашу вину и с величайшей готовностью преподнести вам наш сбор, - сказал он.
Но старая дева, вместо того чтобы смЯгчиться, неожиданно пришла в Ярость.
- Зачем это мне? Я люблю сама находить грибы, а когда они сорваны, они мне неинтересны! Берите их, но больше сюда не ходите, Если хоть немного уважаете старших.
- Так точно. Больше ходить не будем, - и Олег увёл “Леась“.
Пройдя шагов двадцать, все трое остановились, взглЯнули друг на друга и неудержимо расхохотались.

.........................................................................................................................................................

Вечера становились всё темней и темней. Надежда Спиридоновна заранее запасалась хорошими свечами, и в комнате у неё было светло, в то время как Её соседи толкались в темноте, как кроты, и переносили за собой из кухни в комнату маленький огарок, воткнутый в бутылку. Олег отправился за свечами в далёкий поход на ближайшую станцию, но в советской лавчонке не оказалось ничего, кроме водки и консервированных компотов, а Ехать в город значило истратить лишнюю сумму, в то время как денег систематически не хватало. Так и остались в потёмках Ещё на несколько дней. Надежду Спиридоновну это, по-видимому, не беспокоило: она ни разу не пригласила их к своему столу и предпочитала коротать вечера одна за раскладыванием пасьянса.
В последнюю неделю своего пребывания на даче Надежда Спиридоновна простудилась: у неё сделался «прострел», и она слегла с острыми болями в поЯснице. Пришлось выручать неприветливую соседку:/ Олег носил Ей воду и топил печь, Зинаида Глебовна стряпала, а Лёля посылалась в качестве горничной (так как Лёля была свободней Аси).
Возвращаясь после того, как устроила Надежде Спиридоновне грелку или перемыла посуду, Лёля всякий раз жаловалась матери на «ведьминские» причуды:
- Я такой невыносимой старухи Ещё не видела: аккуратна до скуки, у неё в ходу всегда восемь полотенец и все развешаны по гвоздикам, и спутать не приведи Бог! Охает, скрипит, а глаза рысьи - сейчас приметит! «Это надо вытирать наружно-кастрюльным, а вы взяли внутри-кастрюльное, миленькая моя»! Клеёнку на столе нельзя просто вытереть, а сперва тряпочкой номер один, а потом тряпочкой номер два, а тряпочек тоже восемь! Видели вы что-нибудь подобное? Злая: всякий раз спросит, сколько боровиков мы нашли, а я нарочно прибавлю, чтоб подразнить. Проскрипит: «Я, случалось, находила Ещё больше», - а саму так и передёрнет от зависти.
Оценила Надежда Спиридоновна хоть под конец людей, с которыми прожила стена в стену всё лето - неизвестно. Накануне отъезда она наконец пригласила всех к себе на чашку чая и довольно мило побеседовала о характерах различных грибов и способах солений, но и тут показала зубы: не разрешила впустить пуделя, который весь этот час поскулил около Её порога. Уезжая, она милостиво поцеловала «Леась» в лоб и пригласила обеих к себе на свои именины.
Глубокую обиду в тайниках своего сердца затаила против Надежды Спиридоновны как раз самая незлобивая из Её соседок - Ася:/ Надежда Спиридоновна ни разу за всё время не умилилась на Её ребёнка и даже не пожелала на него взглЯнуть! Проходя через дворик мимо колясочки, где под белым тюлем спал ангельским сном маленький Славчик, она всегда смотрела в сторону и ускоряла шаг, как будто вид этого очаровательного существа мог вызвать у неё тошноту. Ася легко прощала обиду себе, но обида этому крошечному созданию легла, как царапина, на тончайшую ткань Её души.


Глава восемнадцатая

- Явилась! Вот послушай-ка, что я намерен сообщить:/ коли Единый раз Ещё найду своё письмо вскрытым - получишь на орехи. ПонЯла? - Этими словами ВЯчеслав приветствовал Катюшу, вернувшуюся со службы.
- Взбесился ты, что ли? Лается без толку! – равнодушно огрызнулась та, присаживаясь на табурет.
- Нет, не без толку! Сделаю, как сказал. Ишь как разохотилась! Уже второй конверт вскрытым вынимаю из Ящика.
- Ну, а я тут причём? Иди и объЯсняйся на почте:/ коли наша цензура ленится запечатывать, там и раздавай на орехи, я тут при чём?
- Не ври. Аннушка сама раз видела, как ты держала конверт над паром. Наша цензура справится без твоей помощи, и нечего тебе в чужие дела нос совать.
- Много видела твоя Аннушка! Врёт она. А тебе как комсомольцу не к лицу такие разговоры. Товарищ Сталин то и дело напоминает, что каждый советский гражданин, а тем более комсомолец, должен по мере сил помогать органам гепеу. А ты сам не помогаешь и другим мешаешь. У нас в квартире Есть за кем последить, сам знаешь, какой тут круг!
- Любопытничаешь ты больше, чем следишь. За мной, что ли, тебе поручили приглядывать? Я такой же комсомолец, как и ты.
- Больно уж не сознательный комсомолец!
- Да уж посознательней тебя. Губки красит, пейсики завивает, то с одним пошла, то с другим. Кабы тот же Казаринов твоими ужимками прельстился, был бы хахалем, а не классовым врагом. Где ж тут сознательность?
- Плевать мне на твоего Казаринова. Я про него и думать забыла.
- Да я к примеру.
- Лучше бы за собой последил. Снюхался с классовыми врагами...
- Ты смотри - словами не швыряйся! - и в голосе ВЯчеслава прозвучала угрожающая нота. - С кем я снюхался? Найди на мне хоть пятнышко! Утром - работа, вечером - учёба, да комсомольские собрания. Даже в кино забежать часа не выберу. Мне деньги в карман не лезут, как тебе. Знаю ведь, что зарабатываешь на доносах. На твоей службе кассиршей при банях много не получишь. Небось в крепдешинах [дэ] бы не щеголяла и сладкие булочки не уплетала. Эх, не всё пока ладно у нас в системе! Донос... За него не должно полагаться награды, платные осведомители никуда не годятся! Коли я вижу, что человек опасен, я сигнализирую и делаю это потому, что так мне велит гражданский долг, а для себя от этого ничего не жду. Ну, а за деньги чего не наплетут! Кому крепдешинчик [дэ] купить охота, кому велосипед, кому девушке подарок, - ну и наговариваете с три короба. Со временем обязательно подыму этот вопрос в райкоме.
- Как же! Послушают тебя! ГлЯди, чтоб самому рот не заткнули! Недолго!!
- А это уж не твоя беда! - и, круто повернувшись, ВЯчеслав вышел из кухни.
Он пережёвывал хлеб с колбасой, уткнувшись носом в книгу, когда кто-то стукнул в дверь.
- Да-да! - сказал он, продолжая жевать и даже не оборачиваясь.
На пороге показалась Катюша.
- Ладно, я не злая, надо мальчишке-комсомольцу пособить: иди, сторожи в коридоре, я твоей девушке сейчас дверь открыла, прошла к Нине Александровне.
Он недовольно сдвинул брови.
- Какая такая «моя» девушка? На что намекаешь?
- Будто не понимаешь? Что у меня - глаз нет, или уж я вовсе дура? Не видела я, что ли, как прошлый раз ты в коридоре дежурил, чтобы только поглЯдеть, как пройдёт мимо. Ступай, говорю, сидит у Нины Александровны, - и дверь закрылась.
Он не шевельнулся и снова уткнул нос в книгу,/ однако через несколько минут отложил Её в сторону. Смущённая и как будто виноватая улыбка скользнула по Его губам;/ он подошёл к велосипеду и вывел Его в коридор,/ с плоскогубцами в руках стал возиться с гайками по самой середине коридора. Дверь из комнаты Нины вскоре открылась, и на пороге показались хозяйка и гостья.
- Спасибо, Лёля, милая, что навестили меня. Жаль, Ася не пришла вместе с вами, ну, да Ей теперь некогда. Как Славчик?
- Славчик - чудный бутуз. Я Его буду крестить, - ответила Лёля.
Когда девушка надела старенькое пальто и шляпу из потёртого бархата, имевшую на ней элегантный вид, Нина сказала:
- ВЯчеслав, вы хороший мальчик, всегда рады всех выручить, проводите до трамвая нашу Лёлю. Я не хочу отпускать Её одну. Можете?
- Могу, коли требуется, - неуклюже ответил юноша, - вот только ватник одену.
Через несколько минут они вышли на лестницу и некоторое время шли молча. «Вот бы знать, как это в ихнем кругу принЯто - можно ли брать Её под руку или не годится? И как обращаться к ней? А впрочем, чего это я? Неужто буду под их тон подлаживаться? Привык попросту, так и буду. Отфыркнется - Ейное дело». И взял девушку под локоть.
- Пошли, товарищ Лёля! После рабочего дня прогуляться приятно. Погода сегодня больно хороша. Вон как подморозило. Может, пройдёмся прежде на Невский, а после я вас провожу?
Девушка взглЯнула на него с удивлением. “Господи! Он совсем примитивный: с первого разу по имени и под руку, да Ещё на Невский! И зачем это Нина Александровна навЯзала мне Его в спутники!“ – и на всякий случай слегка отодвинулась.
- Я не пойду на Невский, я тороплюсь домой.
- Это вам, небось, мамаша внушила, что по Невскому гулять вечером неприлично? А вы мамашу поменьше слушайте:/ то было прежде, а нынче все наши комсомольцы со своими девушками по Невскому прогуливаются, а дамочек дурного поведения там и в заводе нет. Не бойтесь, товарищ Лёля, пошли.
- Нет, спасибо. Пойдёмте к трамваю. А впрочем, я могу добежать и одна, - и Лёля остановилась, как будто хотела распроститься.
- Ну вот, ровно бы и испугались! Не хочете - не надо, я не принуждаю. Айда к трамваю, Лёля.
- Меня зовут Елена Львовна.
- Вам всё по старинке охота? Ну, Елена Львовна так Елена Львовна. Вы учитесь или служите, Елена Львовна?
- Я работаю стажёркой в больнице, в рентгеновском кабинете.
- Медработник, стало быть. Вот и я скоро медработником заделаюсь. Я с рабфака пошёл в фельдшерский техникум. Мы с вами сослуживцы, значит. У нас на нашем курсе на днях постановка будет, а после - кино «Катька - бумажный ранет». Хотите, достану вам билетик, Елена Львовна? Уж как я рад буду провесте с вами вечерок. Ребята у нас хорошие, уважительные. Каждый будет со своею девушкой. Пришли бы?
- Благодарю вас. Я одна нигде не бываю. Я хожу только с Асей и Олегом Андреевичем, да иногда с моей соседкой.
- Мамаша не велит? Эх, Елена Львовна! Этак можно и всю жизнь просидеть около маминой юбки. Вы всё думаете, коли не ваш круг, стало быть, что-нибудь дурно, а ведь это не так.
- Я как раз этого не думаю, но... - она замялась.
- Неохота, что ли? А может быть, я больно уж не нравлюсь? Ваше дело!
Лёле стало неловко и жаль Его. В тоне Его было что-то сердечное и простодушное. Во всяком случае, на нахала он совсем не походил, но слишком уж был весь серый, сермяжный. Желая показать, что она не дуется и не сторонится, она спросила:
- А вы на каком же отделении в техникуме?
- У нас Ещё пока не было разделения, а вот с Января начнётся специализация. Должно быть, возьму хирургию, - ответил он.
- Наверно, очень тЯжело одновременно и учиться, и служить? – опять сказала Лёля, видя, что он умолк.
- Я привык.
Подошёл трамвай и умчал Лёлю.
На следующий день за вечерним чаем у Натальи Павловны она, смеясь, стала рассказывать о новом знакомстве.
- Посмотрели бы вы на Его угловатость! Он ко мне обращался «товарищ Лёля».
Все засмеялись, кроме Олега, который сказал:
- Я этого юношу беру под защиту. Он не заслуживает насмешек! Хотите, я сообщу о нём нечто такое, что разом возбудит уважение у всех здесь присутствующих?
Все повернулись к нему, заинтересованные.
- ПЯтнадцати лет он пошёл добровольцем в красную армию и участвовал во взятии Перекопа, где получил ранение в руку... - начал Олег.
- Ну, это Ещё не говорит в Его пользу: распропагандирован был, как весьма многие, - сухо прервала Наталья Павловна.
- Допустим. Слушайте дальше. Он натолкнулся однажды на мой заряженный револьвер и разрЯдил Его, чтобы предотвратить возможное несчастье;/ через несколько часов после этого, во время ночного обыска, он не счёл нужным заЯвить агентам огепеу о наличии у меня оружия. Далее: Ему было известно из очень верного источника, от меня самого, кто я по происхождению, но, вызванный в огепеу, он отвечал на все вопросы по поводу меня, что Ему неизвестно ничего больше того, что стоит в моих документах. Он даже не нашёл нужным сообщить о своём великодушии мне. Я об этом узнал другим путём.
- Очевидно, он вам симпатизирует, но ради чего вы были так откровенны с ним? - сказала Наталья Павловна.
- Я нашёл, что так будет вернее, и, как видите, не ошибся.
- И всё-таки не следовало! Этому сорту людей доверять нельзя. Мало ли какой может быть на него нажим.
- Какой бы ни был нажим, этот человек не предатель, - твёрдо ответил Олег, - за всей Его серостью Есть настоящая идейность, а это теперь так редко!
- Мало, что он не предатель, - он, по-видимому, благороден исключительно! - подхватила Ася. - Нельзя ли зазвать Его к нам, приручить и пригреть?
- Это уже крайность, которая ни к чему, - строго одёрнула Её Наталья Павловна, - я в моём доме партийцев принимать не намерена.
“Так: напоминание мне, что здесь не я хозяин“, - сказал себе Олег. Рука Аси тотчас нашла под столом Его руку. “Не огорчайся, милый!“ – как будто сказала она.
- Что бы то ни было, - опять начала Лёля, - а я, хоть и не особенная сторонница бонтона [бо], скажу, что в этом ВЯчеславе он доведён уже до такого минимума, что возможность заинтересоваться для меня совершенно исключена.
- Разумеется, детка! Иначе и быть не может: ведь это человек не нашего круга, - тотчас вмешалась Зинаида Глебовна, - ведь он - du простой!
Но Олег в этот вечер не мог угомониться: он и тут внёс свою поправку.
- Я далёк от намерения сосватать вам ВЯчеслава, Лёля, но я хочу только сказать: я уверен, что девушка, которая свяжет с ним когда-нибудь свою судьбу, будет счастливее очень многих и сможет заслуженно гордиться им - это человек долга!
Ответом Ему было только неуловимое движение гордой головки, которая слегка вскинулась, как голова породистой своенравной лошадки.
У Лёли была густая белокурая коса, которая в последнее время вызывала Её постоянную досаду.
- Все ходят стрижеными, только мы с тобой, Ася, с эти допотопным косами. Когда я хочу быть одетой tres a la mode (Примечание – Совсем по моде (фр.)) и на это нет денег, тут возразить нечего - нельзя и нельзя! Но отрезать косу, подкрасить губки или сделать короче юбку нам ничто помешать не может. А мама и Наталья Павловна и тут наперекор: «Все советские девчонки так ходят! Вы ни в чём не должны походить на них!» - вот что мы слышим с утра до вечера. Это довольно-таки глупо - валить в одно и моду, и политику. В своём отрицании современности старшие, право же, доходят до нелепостей! - говорила она Асе. - Пусть посмотрят французские revue de la mode (Примечание – Журналы мод (фр.)).
Ася занимала промежуточную позицию в этом вопросе.
- Мне жаль было бы обстричь косы, потому что Олег любит их. Крашеные губы он, как и бабушка, считает дурным тоном; что же касается платья, мне бы очень хотелось иметь чёрное бархатное со шлейфом. Английские блузки так надоели! - повторяла она всегда со вздохом.
В одно утро Лёля ускользнула тайком в парикмахерскую и отстригла себе косу. Около часа мать и дочь кричали потом друг на друга и обе плакали. Наконец Зинаида Глебовна сложила оружие, признавшись, что Лёля и стриженой очень мила. Теперь Её беспокоило только, как посмотрит на случившееся Наталья Павловна, с мнением которой она очень считалась, тем более, что Наталья Павловна относилась к Лёле с такой же нежностью, как к родной внучке.
Вечером, у Бологовских, Зинаида Глебовна не впустила тотчас к Наталье Павловне своего «Стригунчика» - как она стала теперь называть дочь. Лёлю показали Наталье Павловне сначала издали, с порога, после того, как предупредили о случившемся. Наталья Павловна бросила на девушку взгляд разгневанной матроны, как Если бы Лёля вступила в незаконную связь и призналась в беременности. Некоторое время она разглядывала в лорнет изящную головку, потом изрекла:
- Терпеть не могу стриженые затылки. Подойди ближе.
Лёля сделала несколько шагов, всё Ещё не смея приблизиться. Наталья Павловна продолжала лорнировать.
- Не так уж плохо, чёлка несколько скрадывает. Стиль, однако, нарушен. Подойди ближе. Мило. А всё-таки жаль косы. Ну, поцелуй меня, дурочка, и впредь не смей ничего предпринимать без разрешения старших. А ты, Ася, не вздумай брать пример, тебе стрижка не пойдёт, слышишь?
Таким образом «новшество» получило признание.
За этим боевым днём у Лёли очень скоро последовал другой, уже на иной линии фронта. В одно утро в белом халатике и косыночке, кокетливо прикрывая локоны, она, стоя в коридоре больницы стучала в дверь операционной.
- Елизавета Георгиевна, вы одна? Можно к вам?
- Одна, - ответила, отворяя, Ёлочка.
- Елизавета Георгиевна, я к вам по делу. Вы знаете моё материальное положение: цветы дают слишком мало; к тому же силы у мамы иссЯкают. Мне до крайности необходимо получить работу. Бумажка, которую мне дали здесь... Главный врач не захотел подписать Её! Он заЯвил, что я не могу считаться официальной стажёркой, Если я не была и не могла быть проведена в приказе. Рентгенолог, правда, сжалился и написал от себя, за свой страх, что я проработала у него в кабинете бесплатно полтора года и «основательно изучила технику снимков на аппарате Трансвертер [тэ]» и... только! Притом без подписи главного врача он не мог поставить печати, он только подписал! И вот на бирже опять отказывают! Они говорят, что эта бумажонка ничто!
Голос Лёли задрожал, и она остановилась. Ёлочка пожала Её руку.
- В этом заколдованном кругу - без работы не принимают в союз, а без союза на работу - мечетесь не вы первая, Лёля. Всё это я уже знаю. Успокойтесь. Садитесь и рассказывайте дальше.
- Биржа отказалась принять меня на учёт, - продолжала Лёля, проглотив подступившие к горлу слёзы. - Рентгенотехников у них нет, они не отрицают это, а меня не берут. С отчаяния я отважилась подать в местком нашей больницы просьбу провести меня в союз. ЗаЯвление принЯли и вот сегодня оно будет разбираться на общем собрании. Елизавета Георгиевна, придите, пожалуйста, на собрание. Скажите за меня слово. Сотрудники кабинета тоже обещали быть и поддержать мою кандидатуру. Если я теперь не проскочу - всё, дороги опять закрыты, - голос снова замер в Её груди.
Ёлочка обещала быть.
«Боже ты мой, какие рожи! Ни одного интеллигентного лица!» - подумала она, входя в зал и озирая состав месткома, рассаживающийся по местам. И невольно она припомнила травлю Владимира Ивановича! Она обернулась на Лёлю: та робко усаживалась около доктора Берты Рафаиловны, старой сотрудницы кабинета, Еврейки. Эта последняя, добродушно улыбаясь, шепнула Ей что-то в ухо, и, по-видимому, ободряя, погладила белокурые локоны. Врач-рентгенолог, заведующий кабинетом, не Явился: очевидно, не захотел вмешиваться в это дело, предвидя неприятности.
Сначала разбирали заЯвление о принятии в союз молодого электромонтёра. Его заставили кратко изложить свою биографию, после чего с очень серьёзными и строгими лицами запросили, не имеется ли коровы или лошади у Его отца-крестьянина;/ были, по-видимому, весьма удовлетворены, что таковых не имеется,/ задали Ещё два-три вопроса и очень быстро вынесли благоприятное решение.
- Теперь, товарищи, у нас на очереди заЯвление гражданки Нелидовой с просьбой о принятии Её в союз. Выйдите сюда, гражданка Нелидова. Вас не все знают, пусть поглЯдят, какая вы такая Есть. Нелидова работает у нас, товарищи, с марта двадцать девятого года, в качестве бесплатной ученицы-стажёрки, допущенной к учёбе в рентгеновском кабинете. Штатной должности помимо этого никакой не занимает. Так вот, товарищи, давайте обсудим, как нам отнестись к этому заЯвлению и следует ли давать Ему ход. Расскажите о себе, товарищ Нелидова.
Лёля робко приблизилась к столу.
-Товарищи! Я могу сказать о себе очень мало: ведь мне только двадцать лет. Я до сих пор Ещё нигде не работала. Живу в настоящее время с матерью, отца уже давно нет в живых. Мы с мамой находимся в самом тЯжёлом материальном положения. Я очень прошу принять меня в члены союза, чтобы облегчить мне возможность поступить на работу. Больше мне сказать нечего. О том, как я здесь работала, пусть скажут другие - те, кто это видели и знают.
Несколько минут длилось молчание, которое показалось враждебным и Ёлочке, и Лёле.
- Что-то слишком коротко, товарищ Нелидова. Вы не осветили целый ряд весьма существенных подробностей. Например, ваше социальное происхождение. Чем занимались до Октябрьской революции ваши родители?
Ёлочка и Лёля невольно встретились глазами.
- Моя мама... она ничем не занималась... она была всегда дома... а отца я потеряла, когда мне было всего одиннадцать лет.
- Чем занимался ваш отец? Вы не отвиливайте, гражданочка! Может, лавочка имелась или мастерская? Мы всё равно узнаем.
Лёля вспыхнула.
- Я не увиливаю. Никаких лавочек. ДворЯнин, военный.
- Так. Ну, теперь Ясно. Где погиб?
- Убит в Севастополе в двадцать первом году, - слово «расстрелЯн» так и не сошло с губ Лёли. В президиуме переговаривались:
- Ясно. Я и сам сразу увидел, что тут Есть чего-то - то ли лавочка, то ли погоны! Кто Ещё хочет спросить? Товарищ Мазутин? Просим.
- Слышали мы сторонкой, гражданочка, что ваш дед дослужился до крупных чинов. Не уточните ли вы этот пунктик?
- Мой дед, отец матери, был сенатор первоприсутствующий, а другой дед - полковник, улан Её величества.
- А что такое “первоприсутствующий“?
- Не знаю, товарищи. Я была тогда девочка. Я сказала это для того, чтобы вы опять не подумали, что я что-нибудь утаиваю, а что это означает, я не знаю.
- Так. У кого Ещё вопросы, товарищи?
Спросили по поводу Лёлиной работы. Старая докторша в нескольких словах дала блестящую оценку:
- Товарищ Нелидова отличается удивительной понятливостью и быстротой в работе. У неё всё горит в руках. За короткое время она научилась производить совершенно блестящие снимки. При этом очень тактична в обращении с больными, а двигается бесшумно. Это, безусловно, ценный работник. Заведующий
кабинетом очень доволен Ею, - старушка Явно желала выручить девушку.
Снова наступило подозрительно-враждебное молчание.
- Разрешите мне, товарищи, сказать Ещё несколько слов? – проговорила, замирая от волнения, Лёля.
- Говорите, товарищ.
- Я хочу сказать... я была Ещё девочка при прежнем режиме. Я не успела попользоваться никакими льготами и благами. Отец... дед... я почти их не помню. А нужды и горя я видела очень много. Моя мать... мама такая добрая и кроткая. Она мухи не обидит... Её нельзя, нельзя отнести к врагам народа... – голос Лёли вдруг задрожал, - извините, товарищи, я волнуюсь, но это потому... Если вы сейчас откажете мне в моей просьбе, вы меня всё равно, что утопите. Моё положение безвыходное.
- Всё понятно, товарищ. Собственно, и говорить-то не о чем, - голос председателя звучал всё так же сухо. – Кто Ещё желает слова?
Ёлочка только хотела сказать “я“, как увидела, что поднЯлась фигура ненавистного завхоза с Его плоской физиономией.
- Товарищи, разрешите мне!
Лёля с детским страхом следила за ним широко раскрытыми глазами. Так кролик смотрит на гремучую змею. Ёлочка, стиснув зубы, уставилась в пол.
- Товарищи! Я, так сказать, ошарашен тою наглостью, с которой предатели продолжают свою работу. Ведь это всё тот же клубок, который мы недавно распутывали. Мы полагали, что, удалив Муромцева и Его ставленицу, покончили с ними одним ударом, а вот, оказывается, и не покончили. Кто, скажите на милость, этот рентгенолог? Бывший офицер, друг и приятель Муромцева, и эту вот самую гражданочку Нелидову принЯл по Его просьбе: как же не вытащить внучку сенатора; а вот небось когда Его попросили взять к себе в ученицы нашу выдвиженку-санитарку, нашёл предлог отказать. Товарищи, мы должны сейчас выЯвить всю нашу пролетарскую бдительность.
И опять плелась и плелась паутина. Впечатление создавалось такое, как будто все достижения революции окажутся в опасности, Если союз примет в число своих членов Лёлю.
Ёлочка, слушая, пришла к заключению, что после того, как прозвучала фамилия Её дяди, выступать Ей – значило только Ещё ухудшить положение. И она, и докторша понЯли Ещё и другое: рентгенолог оказывался под ударом... Старая Еврейка наклонилась к Лёле и шепнула:
- Немедленно берите обратно своё заЯвление.
Расходились молча; одни – гордые своей классовою сознательностью, другие – с угрюмым видом людей, потерявших зря два часа времени, третьи – подавленные и глухо возмущённые разыгравшейся на их глазах безобразной травлей молодого существа.
Лёля исчезла в одну минуту. Боясь скомпрометировать тех, кто Ей сочувствовал, она даже не простилась с ними и мчалась почти бегом по тёмной улице, как мчится раненое животное в свою нору. Около двух лет усилий пропали даром, но сквозь всю горечь неудачи просачивалось Ещё чувство, до боли сильное, завладевшее теперь всем Её существом. Странная вещь! Говоря перед собранием о матери, именно в ту минуту, когда она произнесла “мама такая добрая и кроткая“, она почувствовала, как внезапно, словно от укола шприцем, влилась в Её сердце болезненная нежность:/ усталое лицо Зинаиды Глебовны, Её худые щёки, покорный взгляд и всегда выбивающиеся из причёски, преждевременно поседевшие, мягкие волосы – всё это вдруг почувствовалось таким необычайно родным и дорогим! И дошло до маленького гордого сердца. “Бедная мамочка! Как-то примет она эту новую неудачу! Никогда никакой радости на Её долю, а тут Ещё я – такая всегда капризная, дерзкая!“ И вдруг на неё нашёл страх: а что Если умрёт вот сейчас, без неё мама? Умрёт прежде, чем она прибежит и бросится Ей на шею, чтобы сказать, как дороги Ей эти морщинки, улыбка и волосы, сказать, что всё злое и дерзкое бунтует только на поверхности, как пена в шампанском, что мать дорога Ей, бесконечна дорога! Вчера мама была такая бледная и жаловалась на перебои в сердце. Она даже сказала: “У меня, наверно, то же, что у Натальи Павловны“. Господи, будь милостив! Сохрани мне подольше маму!
И, крестясь, она взбегала через ступеньку по грязной лестнице, ругая голодных кошек, разлетающихся по сторонам.
Зинаида Глебовна, усталым, механическим движением крутившая неизменные цветы в маленькой, почти пустой комнате, вскочила при виде вбегавшей дочери.
- Ну что, моя девочка? Что? ПринЯли? Говори скорее!
Лёля вместо ответа бросилась матери на шею и разрыдалась.
- Что с тобой, мой Стригунчик? Неужели опять отказ? Да что ж они хотят – чтобы мы с голоду умерли?
Лёля, всхлипывая, стала рассказывать.
- “... папа и дедушка!“ – безнадёжно повторила за дочерью Зинаида Глебовна и присела на табурет, бессильно уронив руки.
- Мамочка! Не расстраивайся, родная! Я ведь тебя люблю, так люблю! Я знаю, что я дерзкая и бываю очень часто чёрствой. Это находит откуда-то на меня. Но ты мне дорога, очень, очень дорога! Если с тобой что-нибудь случится, я повешусь на этом крюке. Да, да, так и будет! Меня и неудача эта огорчила больше всего потому, что я предвидела твоё отчаЯние.
Зинаида Глебовна стала гладить волосы дочери худыми шершавыми руками.
- Знаю, знаю, Стригунчик! Ты у меня хорошая! – Потом она задумалась. Казалось бы, в эту минуту она должна была начать изыскивать новые способы и варианты этой отчаЯнной игры в кошки-мышки, но Её мысль направилась совсем в другое русло.
- Ты Ещё помнишь дедушку? - спросила она с грустной улыбкой.
- Да, мама. Помню, как он приезжал к нам иногда прямо из дворца, в мундире. Я должна была делать реверанс. Помню, как дедушка баловал и меня, и Асю. Помню, как в Киеве во время бомбардировок он нарочно садился к окну, чтобы подать нам пример бесстрашия. И смерть помню в этом страшном поезде, и как машинист-коммунист нарочно выбрасывает горючее, чтобы предать нас большевикам. Всё помню. Дедушку положили на деревянную дверь, снятую с петель, и понесли на ней. Кто-то сказал: «Вот так мы погребаем последнего сенатора!» Помню могилу на этой маленькой станции в степи. Я в тот день потеряла своего плюшевого котика в сапогах и плакала сразу и о нём, и о дедушке.
Они помолчали.
- Там, под Симферополем, - проговорила, поднося руку ко лбу, Зинаида Глебовна, - море крестов, море... Там погребена вся русская слава. Лучше и нам было лечь там, чем остаться одним в этом враждебном круговороте.
- Ах, мама! Ты говоришь чистейший вздор! Ну к чему эти патетические [тэ] фразы? - тотчас с раздражением обрушилась Лёля и тут же остановилась, больно оцарапанная собственным тоном. Но Зинаида Глебовна уже слишком привыкла к нему;/ она счастлива была перепавшей Ей лаской, но, по-видимому, даже не допускала, что Лёля вовсе отстанет от этого тона...
- Ну, не буду, мой Стригунчик, не буду! Ты Ещё так молода. Я знаю, что тебе жить хочется. Что бы нам с тобой придумать? К кому обратиться? Я слышала, что академик Карпинский выручает очень многих из нашего круга, Горький тоже.
Но Лёля упрямо трЯхнула кудрями.
- Ну, нет! К Карпинскому мы пойдём, Если нас из города погонят, а работу я должна получить сама. Я пойду по больницам с этой бумагой, я Ещё раз пойду на биржу... Я не сдамса так скоро! У меня работа будет, увидишь.
Вынутое из сумочки маленькое зеркало, которое она называла “моя валерьянка“, отразило окружённое пышными локонами свежее личико, и тотчас новый строй мыслей завладел Ей: зачем она бьётся? Из-за чего хлопочет? Мечтает о службе как о рае небесном! С таким лицом пропадать мелкой служащей районных поликлиник? Женский инстинкт не однажды уверенно говорил Ей, что этого не будет: избавитель рано или поздно Явится. Странно, что к Асе он Явился прежде, чем к ней, а ведь многие находят, что она красивее и во всяком случае интересней кузины. Надо продержаться Ещё совсем немного, и всё устроится. Она вспомнила сцену в рентгеновском кабинете:/ она оказалась одна с заведующим отделением, врачом-рентгенологом, фронтовым другом хирурга Муромцева. В кабинете рентгенолог этот был окружён ореолом почтения как маститый, заслуженный работник. Ей предстояло делать ответствениый снимок. Несколько минут она промедлила и услышала оклик врача: «Готово всё?» Она ответила на это с жалобной интонацией: «Буки не подымается», - и надула губки. Хотела бы она знать: Если бы другая девушка на Ёё месте - ну, например, Ёлочка - позволила себе подобный ответ старшему в работе товарищу в деловой обстановке медицинского кабинета, какой бы получила она разнос! Но пожилой рентгенолог, подтаивавший от Ёё чар, тотчас с готовностью поднялся и, сам улыбаясь над собственной слабостью, перенёс Её тЯжёлую деталь. И таких случаев было много! Она могла произносить самые неделовые и неподходящие к обстановке фразы с очаровательным детским видом и знала отлично, что Ей ничего за это не будет и не только рентгенолог, даже Его ассистентка, старая Еврейка, восхищалась Ею как куклой или цветком, ласкала Её и выдвигала, и открыто притом высказывалась, что такую прелестную девушку могла породить только дворянская среда. С такой наружностью вовсе не требуется быть деловой женщиной!
«Я не должна расстраиваться и терзаться страхами, тогда я стану незаметно для себя всегда серьёзной и озабоченной. Стоит только потерять беспечность и будешь выглЯдеть скучной и старой... Мама, дай поужинать своему Стригунчику и не будем говорить больше об этих грустных вещах!»


Глава девЯтнадцатая

Ребёнок стал центром, вокруг которого вращалась вся жизнь в семье. Славчик бывал особенно мил, когда просыпался. Это желали видеть все, и это надо было объЯвить во всеуслышание:
- Бабушка! Мадам! Олег! Славчик просыпается! – вопила Ася, стоя у детской кроватки. Олег, уже собравшийся уходить, бросался из передней обратно в спальню и спешно ловил и целовал розовую пяточку сына. Мадам вбегала из столовой в переднике, Наталья Павловна торопливо подымалась с постели и облачалась в старомодный капот, чтобы не пропустить захватывающую картину пробуждения и утреннего туалета ребёнка. Славчик потягивался, закидывая ручки за голову и выпрЯмляя ножки; вот он приподымает животик, чтобы встать “мостиком“, при этом весь сияет: этот плутишка отлично сознаёт, какую радость он доставляет окружающим своими гимнастическими упражнениями. Для Натальи Павловны пододвигали к кроватке ребёнка стул, и она часто подолгу просиживала в глубокой задумчивости, созерцая крошечное личико правнука. Вспоминала ли она своих сыновей, искала ли сходство с родными чертами, старалась ли проникнуть в будущее ребёнка – никто не был посвЯщён в Её думы. Личико ребёнка было захватывающей книгой, над страницами которой задумывались поочередно всё; оно было изменчиво как облачко: вот слегка нахмурился лобик с пушинками, обозначающими будущие брови... не рассердился ли Агунюшка? Вот широко улыбнулся беззубый ротик, похожий на ротик рыбы, и вдруг просияло всё маленькое личико, а глаза с голубоватыми белками засветились такой безыскусственной и светлой радостью, что лица окружающих людей не могут не расплыться в ответную улыбку. Улыбка так же неожиданно пропала, и углы ротика опустились; трогательная, беспомощная, растерЯнная гримаска и жалобное “увя“ или “ля“; плач становится громче, и в нём слышатся ноты отчаЯния: ребёнок уже ни на что не надеется и махнул рукой на всю свою жизнь.
- Что с моим Агунюшкой? Он мокренький? Или хочет на ручки к маме?
- Ася, ты опять качаешь Его? Ты избалуешь ребёнка. Положи сейчас же.
- Нет, бабушка, не избалую. Я лучше всех знаю, что Ему надо: он хочет, чтобы мама спела Ему про котика-кота. Бабушка смотри, смотри, он улыбается!
Вечером начинались пререкания с Лёлей.
- Дай Его теперь мне, Ася. Ты забываешь, что я крёстная. Посмотрите, как Ему идёт нагрудник, который я принесла. Моя мама велела передать, что придёт сегодня к ванночке, и, пожалуйста, Ася, уступи маме Его вытереть и одеть. Ты знаешь, как мама это любит.
Перед камином протянута верёвка и на ней – неизменные пелёнки, распашонки и чепчики; на рояле - погремушки. Шуман, Шопен и Шуберт забыты: Ася играет только колыбельные, подбирая “гуленьки“ и “кота“. Дождалась, что Её вызвали в педчасть техникума и предупредили, что она в обЯзательном порядке должна сдать полугодовые экзамены. По этому поводу Лёля злорадствует совершенно открыто: «Ну вот, теперь он будет мой! Теперь уж, хочешь не хочешь, а купать Его и нянчить буду я!» - и Асе пришлось волей-неволей поделиться с юной крёстной некоторыми из своих обязанностей.
Вскоре после Рождества, вечером, Ася задержалась в музыкальной школе дольше обыкновенного, репетируя в зале «Лунную сонату», которую Ей предстояло играть на концерте. Олегу пришлось прождать Её в вестибюле школы,/ возвращались они бегом, тревожась, что Славчик изголодался. В передней их встретила Лёля, а из спальни в ту же минуту донёсся нетерпеливый голодный крик ребёнка. Скинув пальто и расстёгивая блузку, Ася бросилась в спальню;/ Олег повесил пальто жены и, обернувшись на Лёлю, увидел, что она стоит с опущенной головой, опираясь о стол.
- Олег Андреевич, мне необходимо переговорить с вами без свидетелей. Пожалуйста, после чая проводите меня домой, - как-то необычайно серьёзно произнесла она.
- К вашим услугам, - проговорил он и быстро скользнул по ней взглядом. «Что это? Женское признание? Непохоже! Слишком непохоже, невероятно! Ведь она - девушка, ведь она - сестра Аси... Нет, здесь что-то другое...»
За чайным столом он незаметно наблюдал за ней. Она была очень серьёзна, допила уже начатую чашку и поднЯлась, прощаясь. Он тотчас поднялся тоже.
- Я провожу вас, Лёля, Если вы разрешите. Там на углу стояла группа хулиганов. Одной вам идти рискованно.
- Благодарю, - проговорила она, подставляя лобик Наталье Павловне для поцелуя.
Они вышли на лестницу;/ задумчиво трогая перила, она спускалась с опущенной головой, не начиная разговора. Он шёл за ней в насторожённом ожидании. Внезапно пробудившийся от Её трепетных и загадочных слов мужской инстинкт беспокойно нашёптывал Ему: какова она в интимные минуты? Как будто она уже была Его добычей! Но в ту минуту, когда они уже выходили из подъезда, снег, увлажнивший Его лоб, напомнил о чистоте Аси, и со дня Его души поднялся могучий протест: Ася и никто больше - она одна! «Изменить хотя бы в мыслях моей царевне-Лебедь уже преступление; при том ведь эта девушка безмерно дорога людям, которых я глубоко уважаю. Экое я скверное животное! А впрочем решено: в случае признания отвечаю отказом».
Лёля остановилась на панели [нэ] и, оглядываясь по сторонам, сказала:
- Возьмите меня, пожалуйста, под руку: я буду говорить очень тихо. Олег Андреевич, я провела сегодня всё утро у следователя на Шпалерной.
Тотчас холодное прикосновение змеи к своим рукам, шее, сердцу почудилось Ему. А она продолжала:
- Я до сих пор не могу прийти в себя. Я точно побывала в аду. И самое ужасное, что завтра к одиннадцати утра я снова пойду... должна идти... туда же... Я никому ничего не сказала;/ мама так издёргана, а я все эти охи и ахи и панику не выношу. Мы бы непременно поссорились, поэтому я промолчала, а между тем ведь я могу оттуда не вернуться!
- Вы правильно сделали, Лёля, что сообщили мне. Говорите дальше.
- Дело в том, что они... странно, как они решились на это... они осмелились... они... - она умолкла.
- Они предлагали вам стать осведомительницей, не так ли, Елена Львовна?
- А как вы догадались?
- Немного знаком с их методами! - усмехнулся он.
- Разговор был мучительный для меня, но в сущностя мы толкли воду в ступе, - продолжала Лёля. - Начал с того, что Ему, мол, обо мне всё известно, чтобы я не пробовала увиливать. Сказал: «Мы знаем даже, что вы играли в кошки-мышки с младшим сыном великого князя, «высочество» преподнёс вам коробку на ваши именины в Мраморном дворце, где полагалась квартира вашему отцу“. Очевидно, наши соседи, не Евреи, а Прасковья с мужем, мельком что-то слышали и сообщили. Я ответила, что, кроме моего происхождения, которое действительно всем известно, за мной нет ничего, что я могла бы затаивать.
- Молодец, Елена Львовна! Хорошо ответили. Что ж дальше?
- А дальше... дальше он начал подъезжать, я не сразу понЯла... «Мне вас жаль... вы так молоды и нуждаетесь... я хочу вам помочь и предложить очень лёгкую работу, которая великолепно оплачивается... Никто не будет знать, что вы отныне наш агент. Обязанности ваши будут самые лёгкие, а вместе с тем вы не будете иметь нужды ни в чем, не будете дрожать за завтрашний день», - ну, и всё в таком же роде... Я не решилась быть очень резкой и ответила, что не могу взяться за такое дело, потому что нигде не бываю и никого не вижу. Он сказал: “Вы будете бывать“. Я сказала, что не умею притворяться. Тогда он сказал: “Мы вас проинструктируем, укажем вам несколько приёмов, это вовсе не трудно“.
- За кем же предлагали следить? Назвали какие-нибудь фамилии? - спросил Олег.
- Персонально указали покамест только на Нину Александровну;/ когда я сказала, что нигде не бываю, он меня поправил: «Вы бываете Ежедневно в доме у Бологовской».
- Чем же закончился разговор?
- Опять стал повторять, что Ему жаль меня, и предложил подумать. Я ответила, что думать тут не над чем, так как стать агентом я не могу. Тогда он сказал: «Мне жаль вас, вы становитесь на опасный путь, мы можем вас запрятать очень далеко, мы можем разлучить вас с матерью. А впрочем, я надеюсь, что вы Ещё одумаетесь. Вы девушка умная и не захотите стать врагом самой себе. Завтра вы подойдёте ко мне Ещё разок, я спущу вам пропуск к одиннадцати часам». Олег Андреевич, Если бы вы могли представить, как мне страшно! - и она содрогнулась.
Олег почувствовал, как глубокое сострадание сжало Его сердце.
- Не отчаивайтесь, Елена Львовна! Должен вам сказать, что такие угрозы не всегда приводятся в исполнение. Это просто их система - запугивать человека. Я был в таком положении и, однако же, несмотря на мой категорический отказ, до сих пор цел. Держитесь. Позволить затЯнуть себя в это болото - было бы моральной пыткой для такого человека, как вы. Это хуже ссылки и лагеря. Могу вас уверить. Не давайте им подметить в себе колебание или страх. В таких случаях чем категоричнее ваш отказ - тем лучше. Знаю тоже по опыту.
- А что Если он меня арестует? Мама с ума сойдёт, Если я вдруг исчезну!
- Могу обещать вам, Елена Львовна, что завтра же прямо со службы заеду к вам и, в случае несчастья, как только смогу поддержу Зинаиду Глебовну. И не я один: вы знаете, как мы все любим и уважаем вашу маму.
- Заключение... холодно, темно, страшно... а вдруг меня будут бить? А вдруг меня...
- Елена Львовна, почти наверно, вас не задержат. Ведь вам не предъявлено обвинения, пусть вздорного, а всё-таки обвинения... Это вербовка агента и только. Они пронюхали о вашем безвыходном положении и решили сыграть на этом. Я хотел вам сказать Ещё вот что: не исключено, что вас начнут спрашивать обо мне...
- Я тоже так думала и однако же...
- Это Ещё ничего не значит: может быть, они не хотят вас отпугнуть на первых порах, а может быть, опасаются, чтоб вы не предупредили... кого не следует... Елена Львовна, условимтесь: в случае, Если вас обо мне начнут расспрашивать...
- Я знаю, что надо говорить... - перебила Лёля. – Ася мне рассказывала официальную версию вашей биографии.
- Елена Львовна, не повторяйте Её! Вы запутаетесь. Вас легко могут сбить. Говорите лучше, что ничего обо мне не знаете: о себе, мол, рассказывать не любит. Знаю, что был у белых и отбыл семь с половиной лет лагеря. Ну, прибавьте Ещё при случае, что я, по всему видно, не аристократ. Эти слова в устах девушки вашего круга будут много для меня значить.
- Конечно, конечно, я так скажу; свысока брошу им. При этой мысли о том, что предстоит завтра, мне жить не хочется!
- Мужайтесь, мужайтесь, Елена Львовна!
Странно, что даже на этот сумрачный угрюмый дом могли падать золотые лучи зимнего солнца, посылаемого равно на праведных и неправедных! Солнце на этом жилище темноты, прибежище страшных рептилий! Она стояла и смотрела на этот дом. «Мама говорила, что в институте они читали, бывало, перед экзаменом молитву на умЯгчение злых сердец: «ПомЯни, Господи, царя Давида всю кротость Его», - но я не умею молиться! Нет во мне ни восторга, ни вдохновения, как в Асе. Всегда пустота в сердце и всегда эта мысль, что окружающие считают меня лучше, чем я Есть на самом деле. А ведь я Ещё ничего, совсем ничего плохого не сделала! Отчего же мне кажется, что кончу я как-то очень трагично или преступно? Как часто, просыпаясь, я говорю себе: «Этого Ещё нет; ничего нет! Я Ещё чистая; я Ещё могу смотреть всем в глаза», - и тут же мысль: «Ещё нет, но будет! И от этого не уйдёшь!» Может быть, теперь начало этого страшного конца? Что, Если я выйду из этого здания завербованным агентом, предателем? Мама не заметила, что когда я целовала Её, уходя, я чуть не плакала. Господи, будь ко мне милостив! ПомЯни не царя Давида, а мою маму и кротость Её!»
И подошла к дверям...
- Ну, что же? Сколько вы Ещё будете думать? Уже битых три часа мы с вами толкуем и всё не можем столковаться. Отвечайте: согласны?
- Я уже вам ответила: предательницей я быть не могу!
- Как вы любите громкие, ничего не значащие слова, которых потом сами же пугаетесь. К чему наклеивать Ярлыки! Каждую вещь можно рассмотреть с разных сторон. Возьмём пример: должно произойти нападение на мирный дом, где дети, женщины;/ вам случайно это становится известно - ведь вы сочтёте же своим долгом сигнализировать милиции? Или другой пример: во время империалистической войны в России орудовали немецкие шпионы, в Германии – русские, обе стороны своих считали героЯми, чужих – подлецами. Что вы на это скажете?
- Это... это совсем другое! Это... за Родину!
- А у нас - за рабоче-крестьянское государство, Единственное в мире. Какая же разница?
- Большая, очень большая разница. Нет, не могу.
- Заладили одно и то же. Ну, не можете, так сидите здесь Ещё три часа, Ещё подумайте.
- Я больше не могу оставаться здесь, не могу. Я пришла к вам в одиннадцать, а сейчас четыре. Меня ждёт мать, она будет беспокоиться, она не знает, где я.
- Вы что, смеётесь, гражданка? Какое нам дело до какой-то матери? Для нас существуют лишь интересы государства. Сидите. Часа через три я приду, Если успею. А то так завтра.
- Что вы? Как завтра? Разве можно не вернуться домой на ночь? Я не могу, уверяю вас, не могу! Отпустите меня поскорей, пожалуйста.
- Вы что же, не понимаете, где находитесь, гражданка? Тут ваши «пожалуйста» и «мамаша беспокоится» не помогут. Подпишите согласие сотрудничать - тогда будем говорить как добрые друзья, а не желаете - пеняйте на себя. Я рад помочь вам и вашей матери, вы сами этому препятствуете.
- Но вы предлагаете мне подлость, я не могу пойти иа это.
- Скажите, какая самоуверенность! Говорит, словно полноправная гражданка! Как будто мы не знаем, что вы за птичка: перепёлочка недострелЯнная; ну, да ничего, дострелим! Видите эту бумагу? Это приказ о вашем аресте. Мне начальник давно велит вас задержать, но я вас жалею за молодость, всё жду, что одумаетесь. Ну, а нет - дам ход приказу. Сколько мне Ещё с вами валандаться? Запрячу вас куда Макар телят не гонял: огепеу может всё! Штрафной концлагерь! Под конвоем копать землю! Ходить будете под номером! Руки назад! А мать вашу в другой такой же! ПонЯли, наконец? Согласны теперь?
- Не знаю... не знаю... Боже мой, какая я несчастная!
- От вас зависит. Можете даже очень счастливой стать. Вы молодая, интересная, оденетесь, с нашими ребятами на вечера ходить будете, на курорт поедете, службу получите, - он сладко улыбнулся.
- От вашей службы горько станет. Лучше повеситься, чем работать с вами.
- Я вас сюда не зову. Будете работать по специальности. Я вам уже присмотрел место рентгенотехника.
- Место рентгенотехника? Да как же? Меня ведь на биржу не берут.
- Коли я говорю, значит будет место. Никакой биржи нам не надо. Завтра же получите направление. Валяйте, подписывайте! Чего вы боитесь? Я вам самые лёгкие, безвредные обЯзательства подберу. Вынуждать показания у вас никто не собирается. Клеветать на людей вас не заставят. Вы можете десЯть раз прийти с известием, что ни за кем ничего не заметили. Нет так нет - только и всего. По рукам, что ли?
Она молчала.
- Есть такое? Согласны? Опять молчите? Решайте, чёрт возьми! В лагерь или на работу? Ну?
Она закрыла лицо руками.
- Устраивайте на работу, согласна. С тем только, чтоб без вымогательства. И Ещё условие: за близкими я следить отказываюсь, предупреждаю. А впрочем, за ними заметить нечего. Я на работе только буду следить, и,если что замечу, сама приду и скажу, вы меня не вызывайте.
- Ладно, ладно, договоримся. Вы увидите сами, как с нами хорошо работать, надо только начать. Ещё как довольны будете! Вам конспиративную кличку придумать следует. Нужно что-то изящное, экзотическое... Гвоздика, или тубероза, или олеандра. Лучше гвоздика. Так вы и подписывать свои сообщения будете. До свидания, товарищ Гвоздика... чуть не сказал мадемуазель Гвоздика. И помните: никому ни слова, Если не желаете попасть в лагерь.

......................................................................................................................................................

Зинаида Глебовна уже больше полутора часов стояла на летстнице и, увидев, наконец, дочь, бросилась Ей навстречу с тревожными восклицаниями.
- Оставь, мама, не расспрашивай, потом объЯсню. Я очень устала.
Она вошла в комнату и бросилась в постель. Зинаида Глебовна несколько минут постояла над ней.
- Девочка моя, скажи мне только... - робко начала она.
- Ах, мама, не расспрашивай! Ну, один раз в жизни не расспрашивай! Накрой меня, мне холодно.
Зинаида Глебовна укутала Её пледом и присела на край постели на кованом сундуке.
- У тебя не болит ли головка, Стригунчик?
- Да, да, болит, очень болит. Не разговаривай со мной, мама, не расспрашивай.
- Дорогая моя! Как могу я не расспрашивать? Ты вернулась измученная, на тебе лица нет; тебя не было шесть часов, и ты хочешь, чтобы я тебя не расспрашивала? Не сердись на свою маму... Скажи мне только, где ты была? Может быть, что-нибудь случилось? Может быть, тебя... мужчина...
Лёля приподнЯлась.
- Ах, да! В самом деле! Ты могла предположить, могла испугаться! Я безжалостна к тебе, как всегда. Ничего такого, мама, не случилось, я - цела. А только... видишь ли... опять неудача: я ходила условиться в одну больницу... надеЯлась... прождала заведующего... и ничего не вышло. И вот от всего этого у меня голова разболелась.
Зинаида Глебовна перекрестилась.
- Ну, слава Богу, слава Богу, Стригунчик, что только это! Спи. А я пойду простирну твою блузку.
Она вышла было, но через несколько минут снова приоткрыла дверь.
- Что ты, мама?
- Ещё не спишь, Стригунчик? Пришёл Олег Андреевич: я сказала Ему, что у тебя болит головка, но он просил всё-таки передать тебе, что пришёл.
Лёля несколько минут молчала.
- Попроси Его войти, мама, и оставь нас. Нам надо обсудить один план, это - сюрприз... попроси, мама.
Она села на кровати, поджав ножки и зябко кутаясь в плед. Лихорадочно блестящие глаза опустились, встретив Его взгляд, и это показалось Ему недобрым знаком.
- Олег Андреевич, я высидела у следователя шесть часов. Я держалась, сколько я могла. Я не хочу лукавить с вами: в конце концов, я не устояла. Он пригрозил мне штрафным концлагерем и разлукой с мамой. Я слишком была запугана и... согласилась сообщать... не о своих, о чужих, конечно. Согласилась только на словах,/ разумеется, я не погублю ни одного человека. Я хочу вас просить никому не говорить об этом и самому не смотреть на меня как на шпионку. Неужели мне надо доказывать, что я скорее умру, чем перескажу хотя бы одно слово Аси, ваше или Натальи Павловны! Надеюсь, вы во мне не сомневаетесь?
Он смотрел на неё, кусая губы.
- Олег Андреевич, вы презираете меня теперь?
- Нет, нет, Елена Львовна! У них в лапах устоять нелегко. Я только бесконечно вас жалею. Вы сейчас попали в очень трудное положение.
- А может быть, не так уж страшно? Я согласилась работать на очень определённых условиях: следить я буду только на службе...
- Как на службе?
- Ах, да! Я Ещё не сказала: он обещал мне место рентгенотехника, у меня будет работа в больнице, настоящая честная служба, только дают Её мне с условием, что я буду... буду сообщать. Но, поскольку мне обещано не вымогать показаний, я могу отвечать, что ни за кем ничего не заметила. А как-нибудь однажды, чтоб отвЯзаться, выберу кого-нибудь из их же среды, махрового партийца или гепеушника, и на него наплету – на такого, которому ничего за это не будет. Другого выхода у меня не было!
- Елена Львовна, вы всё Ещё не понЯли, с кем вы будете теперь иметь дело: для них не существует условий, вам снова и снова будут грозить всё тем же концлагерем. Вы показали свою слабость, и теперь вас в покое уже не оставят, я ведь вас предупреждал! Они, конечно, будут требовать показаний о всех тех людях, с которыми вы встречаетесь. Из вас, как клешнями, будут вытягивать эти показания. Вас будут проверять, вам будут подкидывать разговоры... Знаете поговорку: “Коготок увяз – и всей птичке пропасть“?
- Птичке? Он тоже назвал меня птичкой, недострелЯнной перепёлкой. “Дострелим“, - сказал он.
- Бедное вы дитя! – произнёс Олег с глубокой мягкостью в голосе и взял Её руку.
- Олег Андреевич, ведь вы верите, не правда ли, верите, что никогда ни вас, ни Асю... что я неспособна на это... верите? Вы не будете остерегаться меня? Если я это замечу, я... я...
Он никогда не слышал таких нот в Её голосе, таких усталых, безнадёжных, безрадостных... Всё лицо Её как будто осунулось.
- Я верю в чистоту ваших намерений, Лёля. Верно, что вы всей душой постараетесь этого избежать, но... Чем дальше, тем будет труднее! Остерегаться вас я, конечно, не буду. Вам уже известно обо мне всё. Что же теперь мог бы я скрывать? Лёля, я не за себя боюсь: вы должны помнить, что на мою жизнь опираются четыре других.
Зинаида Глебовна, которая вошла в комнату, положила конец этому разговору. Они простились.
- Стригунчик, ты с утра не Ела, принести тебе супцу?
- Нет, мама, спасибо. Я устала, я так устала! Я, кажется, буду больна. Ночь такая длинная, длинная... Дай мне заснуть.


Глава двадцатая

- Товарищ Казаринов, у меня к вам дельце. Не войдёте ли ко мне на минуту? – ВЯчеслав окликнул Олега, выходившего из комнаты Нины.
Молодые люди сели друг против друга и с минуту молча наблюдали один другого с чувством всё той же симпатии, которая возрастала с каждой встречей, наперекор всем классовым установкам.
- Какое же дело? Располагайте мной, ВЯчеслав. Я перед вами в долгу. За что? Уж это знаю я.
И, видя, что юноша мнётся, Олег прибавил:
- Я не болтлив. Никому ничего не передам. И сам не имею привычки задавать вопросы.
ВЯчеслав сконфуженно пробормотал: - Бегает сюда с вашей жёнкой подружка...
И снова умолк, теребя свою всегда всклокоченную шевелюру.
- Совершенно верно, Лёля Нелидова. Она и моя Ася – двоюродные сёстры.
- Стало быть, и она из господ? Так я и подумал. Эх, жаль. Девушка очень уж располагающая, стройненькая, что твоя осинка, и кудерявая, и бойкости этой чрезмерной нет, вот как теперь у многих...
- Хотите, я познакомлю вас? – спросил Олег.
- Не то что познакомить... Мы с ней уже ровно бы и знакомы... А устройте вы мне, Казаринов, случай куда-нибудь с ней пойти... да поговорить... Выручите по-товарищески...
- С удовольствием, ВЯчеслав. Только для начала пойдём все вместе. На этих же днях я что-нибудь организую, как будто бы случайно. Можете положиться на меня. Незаметно и слово за вас замолвлю, а дальше уж от вас будет зависеть...
И он тут же подумал, что попытка кончится, конечно, неудачей: девушка не захочет заглЯнуть поглубже и за сермяжными манерами не разглЯдит благородства этой молодой души. Сословные предрассудки, которым он первый платил дань, показались Ему на этот раз мелки и ошибочны. Этот метр годился всё-таки не для всех! Его самого удивила эта мысль.
- А кто родители Ейные? – угрюмо спросил ВЯчеслав, размышлявший, по-видимому, над тем же.
- Отец – адъютант высокой особы, дед – гвардейский полковник, другой дед – сенатор. Теперь бедствуют, разумеется, и она, и мать, - прибавил Олег не без умысла.
- А что же такое?
Олег изложил коротко злоключения Лёли, которую на другой же день после несчастного собрания отчислили вовсе, даже от стажёрства.
- Да как же так получилось у них в месткоме? Уж не сводились ли какие личные счёты? Это ведь перегиб Явный, - сказал ВЯчеслав.
- Перегиб! – жёстко усмехнулся Олег. – Хорошее это у вас, у партийцев, словечко! Удобное! Им можно объЯснить всё: разорение хутора, истребление семьи, сровненную с землёй Иверскую, затравленных учёных – таких, как Платонов и Тарле. Жаль, что у Царского правительства не было в запасе такого словечка, – за счёт перегиба ведь можно было бы отнести и “кровавое воскресенье“ и Ленский расстрел! Перегиб – и всё тут! Как вы полагаете, а?
ВЯчеслав был слегка озадачен и не нашёлся, что сказать.
- Я всё время разыскивал одну знакомую семью и только недавно напал на след, - жёлчно продолжал Олег. – Глава семьи – преступник, не заслуживающий снисхождения, ибо он – редактор “Нового времени“ и преподаватель великих кнЯзей, с ним не поцеремонились – расстрелЯн! Но вот семья... Старший сын - семёновский офицер, мой ровесник - расстрелЯн! Дочь провела год в заключении и в настоящее время выслана в Сибирь; младший сын от страха репрессий отрёкся от родителей, «отмежевался», как принЯто это называть в коммунистической морали; а мать... ну, а мать после всего, что на неё обрушилось, бросилась из окошка полгода тому назад... разбилась намертво. Как вам кажется, не было ли здесь «перегиба»? Вымещать на семьях! Да это водилось только во времена Иоанна Грозного! Революционеры из “Народной воли“ и даже сами большевики, работая в подполье, никогда не опасались за родителей и детей. Отец Ленина до дня революции оставался на государственной службе и был уважаем вроде. А декабристы? Вы, конечно, слышали о декабрьском восстании:/ полки на площади столицы, Каховский стреляет в самого императора... Пять человек повешено. А нутка, Если б такое восстание разразилось теперь? За никому неизвестное, недоказанное вредительство расстреливают пачками, что же было бы, Если б события достигли размеров декабрьского бунта? Я со стороны матери потомок декабриста, и вот та репрессия, которую я с детства привык считать жестокой, кажется мне пустяшной, не стоЯщей внимания после всего, что мне пришлось видеть за последние годы. Концентрационные лагеря для жён ответственных работников - слышали вы что-нибудь подобное в царской России? Ни одна из жён декабристов не была репессирована. Я не удивлюсь, когда объявят военным преступником меня, и Если в один прекрасный день военный трибунал вынесет смертный приговор князю Дашкову - активному белогвардейцу – я найду Его вполне заслуженным. Но, когда меня травят как Казаринова, который отбыл семь с половиной лет лагеря за то только, что не выдал товарища, и когда я знаю, что в случае расправы со мной/ будут всячески преследовать и мучить до последнего вздоха мою жену и моего ребёнка, - я не могу не думать, что ваш коммунизм - кровавое пЯтно в истории России. И вы уверяете при этом, что указываете путь к прогрессу и счастью, вы?!
И он остановился.
- Очень здорово вы говорите, Казаринов. Слова у вас так и льются. И всё-то во вред нашему строю! Опасный вы человек, как пораскинешь разумом! Террор не по вкусу вам? Лес рубят - щепки летят, товарищ Казаринов, а рубить-то Его надо. Не устрой мы красного террора - не устоять Советской власти. Капиталисты и помещики всех стран рады нам наступить на горло, а внутри нашего Союза врагов и вредителей - не пересчитать! Вы, поди, лучше меня их знаете. Кому неохота от своих привилегий отказываться - мы тому как бельмо на глазу. Моего прадеда помещик в карты проиграл. Меня небось не проиграют. Я учусь, работаю, никому кланЯться не обязан. Трудные бытовые условия? Ну, что ж! Мы этого не боимся, пусть трудные! Сейчас переломный период: трудности возникают из-за крестьянского саботажа. Идея колхозных хозяйств - одна из величайших идей в мире! Вот победит колхозный строй, и увидите, как расцветёт наш Союз! А сейчас - период становления. Деревня ропщет потому, что не понимают люди сложности момента, не видят дальше своего носа. А спросите-ка их: хотят ли они возвращенья царского режима? Пусть им вернут белые булки, возы муки, капусты и гороха и вёдра Яблок, даже приусадебные участки втрое больше теперешних, - и всё равно не захотят.
- Ну, это Ещё неизвестно! Посулите им, что у них будут свои собственные поля, и захотят. Во время гражданской войны крестьянская масса присоединилась к вам после лозунга «Земля - крестьянам!» Это решило вашу победу, а теперь вы у них эту землю отнимаете под совхозы и колхозы.
- Нет, не отнимаем. Мы проводим переустройство деревни, ломаем старые формы. Борьба за ликвидацию мелких собственников рушит уклад жизни, сложившийся веками, но мы, коммунисты, трудностей не боимся. Будущее - за нами. Вот переустроим деревню - легче будет; закончим первую пЯтилетку, а потом вторую - Ещё легче! Наши лозунги привлекают внимание. Будь наша программа нежизненна, мы бы не победили! Ведь наша молодая республика устояла Едва ли не против всей Европы. Мы вышли победителями из гражданской войны, а потом из разрухи. Теперь вот ГЭС и Беломорканал построили, а сколько Ещё построим! За деревню взЯлись... Когда я про это думаю, я словно слышу, как земля дышит. Во мне этак растёт, да, растёт желание трудиться! Я знаю, что со мной миллионы других вот так же... Эх, говорить-то я не умею!
- Умеете, ВЯчеслав, потому что говорите искренно! Только я вот что-то не верю, что с вашим сердцем бьются в унисон миллионы других сердец. Если бы много было таких, как вы – искренно и бескорыстно преданных идее – не было бы всей этой мерзости, которая мутит мне сердце. Я понимаю, что в самом принципе аристократизма есть нечто возмутительное, несправедливое в самом корне: небольшая часть общества оттачивает, утончает и облагораживает свои чувства и свой мозг в то время, как вся масса поглощена борьбой за существование. Но ведь положение, при котором возможно было это различие, уже отмирало, дворянство разорялось, оно уже потеряло свои привилегии. Ещё две-три либеральные реформы - и с этим порядком было бы навсегда покончено. А те реки крови, в которых вы пожелали утопить людей вместо того, чтобы разумно использовать их, привели только к тому, что вы истребили интеллигенцию, во всяком случае, потомственную, наиболее рафинированную. Попробуй обойтись без неё! У вас уже теперь не хватает «кадров», а чем дальше, тем будет хуже. Вам грозит полный застой мысли. Культура воспитывается поколениями, вы разрушили то, что создавалось веками!
ВЯчеслав взглЯнул на него загоревшимся взглядом.
- Как вы метко про аристократизм сказали! Я именно это думал, только определить не мог. Да, да! Само благородство возмутительно и ненавистно как растение паразитические!
Олег нахмурился:
- Рад, что помог вам уЯснить вашу мысль, ВЯчеслав, Но мы, по-видимому, не убедим друг друга. Заключения наши как раз обратные. ВЯчеслав, послушайте! Ни я, ни другие, подобные мне, “бывшие“ никогда не были и не будем «вредителями». Мы можем быть врагами в бою, мы можем влиять идейно, но на службе, там, где нам доверяют, где нам за нашу работу платят деньги - мы работаем не за страх, а за совесть. Вредительские процессы, за очень редким исключением, - клевета с целью найти оправдание своим неудачам. Лично я ни одного вредителя не встречал и не знаю. Ну, а теперь мне пора.
Он встал и взял фуражку. Изящество этого жеста и этих тонких узких рук бросилось в глаза ВЯчеславу.
- Вон руки-то у вас и по сю пору Ещё холёные. Труд-то, видать не больно вам знаком, - сказал он жёстче, чем, может быть, хотел.
Олег быстро и зорко скользнул по нему взглядом.
- Семь с половиной лет тЯжёлых каторжных работ, да и теперь я всегда сам заготавливаю дрова для печек. Если руки кажутся холёными, то потому только, что я с детства приучен заботиться, чтобы они имели приличный вид. Это может сделать каждый, я полагаю.
В коридоре они натолкнулись на Аннушку, которая, стучась к Нине, говорила:
- Выдь к ней, Лександровна. Не знаю, кто такая. Спрашивает тебя, али Мику.
Молодые люди вышли в кухню. Там, на подоконнике, на фоне серой глухой стены противоположного дома сидела незнакомая женщина лет сорока. В первую минуту Олег принял Её за дворничиху или сторожиху, так как она была в сером ватнике и в платке: но Ему бросились в глаза благородство Её лица и позы и то достоинство, с которым она кивнула Аннушке в ответ на Её слова: «Нина Александровна сейчас выйдут». Почему же она в ватнике, почему так бескровно, иссине бледна, а вместо причёски на грудь перекинута чёрная коса? Странен был этот облик...
Олег и ВЯчеслав уже подходили к двери, когда вошедшая за ними Нина воскликнула: «Ольга Никитична!» - и в восклицании Её было столько смЯтения, что Олега разом охватила уверенность: здесь в этой кухоньке, где разыгрывалось уже столько трагических сцен, разыграется неминуемо Ещё одна!
Женщина порывисто поднЯлась навстречу Нине.
- Извините, что я позволила себе прийти к вам, хотя я только сегодня оттуда. Я хочу узнать о детях. Меня выпустили на один день. С вечерним поездом я должна уезжать в Караганду, а моя комната на замке. Бога ради, где Мери и Петя? Неужели высланы?
- Нет, нет! Мери здесь. Мика Её видит. Она в каком-то общежитии. Мика скоро придёт и скажет вам адрес, - мямлила Нина.
- А сын? А Петя? Что с моим Петей? - и вдруг схватилась за виски прозрачными руками.
На лестнице, уже спустившись на несколько ступенек, Олег пытливым взглядом обернулся на ВЯчеслава, закрывавшего за ним дверь:
- Ну, что вы думаете об этой сцене? Не кажется ли вам, что здесь опять «перегибчик»? - Едва не сорвалось с Его губ, но он вовремя остановился. Pas tropos du zele (Примечание – Без лишего рвения (фр.)). Какая-то доля классового антагонизма в нём Явно просвечивала сегодня. Разговор начался так дружески, а кончился...
Дома он нашёл всех в радостном оживлении: только что прибежала Лёля с известием, что получила службу. Выслушивая радостные поздравления Натальи Павловны и мадам, Олег оставался “при особом мнении”. Длинные светлые лучи, заструившиеся из глаз Аси, почти тотчас сменились выражением тревоги, встретив тень в карих глазах подруги.
- Ты Ещё не совсем поправилась, Лёля? – тревожно спросила Ася.
- Нет, я здорова.
- Отчего же ты не радуешься?
- Я радуюсь.
- Нет, Лёля. Я вижу, что нет. Тётя Зина то же самое скажет.
– Не забывай, что я неделю с температурой лежала. Я очень ослабела. И потом, меня всё-таки волнует, что больница тюремная. Решётка, пропуска... При уходе с работы нас в любой день могут подвергнуть обыску, а в канцелярии с меня, как с вновь поступившей, взяли подписку, что никаких сведений о здоровье и других изустных [сн] поручений я от больных принимать не буду. Ещё предупредили, что больные часто просят взять от них письмо и опустить в почтовый Ящик и что этого делать нельзя.
Олег, взявший газету, оторвался на минуту от чтения и сказал:
- Имейте в виду, Елена Львовна, что вас непременно будут проверять. Увидите, в один из первых же дней вас кто-нибудь попросит опустить письмо. Не соглашайтесь - это будет провокатор.
- Провокатор? Среди заключённых?
- Ну, разумеется! Чему вы удивляетесь? За сокращение срока или дополнительную порцию к обеду/ очень многие охотно берут на себя такую обязанность, в тюрьме ведь не только политтические, а добрая треть уголовного элемента.
Она растерянно и со страхом взглЯнула на него.
Славчика уже начали отучать от груди, так как у Аси стало пропадать молоко. Старшие отгоняли Её от кровати ребёнка, чтобы вид матери не напоминал младенцу о Её груди. Слушая жалобный писк своего малыша, выплёвывавшего рожок, Ася несколько раз сама начинала плакать. «Теперь он разлюбит меня и забудет. Рвётся цепочка, которая протЯнулась с тех дней, когда он был Ещё у меня внутри», - повторяла она. Понемногу, однако, всё наладилось, и этот вечер был ознаменован тем, что Славчик сам протЯнул ручонки в перетяжках к рожку, который принесла для него мадам. Все восхищенно ахнули, уверяя друг друга, что такого умного ребёнка Ещё не видали.
- Как мило опушилась Его головка! Он напоминает птенчика, - сказала мужу Ася.
- Херувимчик у подножия Мадонны, - ответил Олег.
- Амур, амур! - повторяла в восторге француженка.
Лёля тоже смотрела на Славчика. «Будет ли у меня такой? Только бы мне благополучно выпутаться из этой истории и не потерять уважения всех, кто меня любит!» Случайно подняв глаза, она встретилась взглядом с Олегом. И опять почему-то опустились Её глаза. «А всё-таки он смотрит с укором! Есть только два человека, которые не разлюбят меня, даже Если я дойду до того, что начну выдавать из страха. Это мама и Ася! Их любовь никогда не изменится!» - и она с новым чувством нежности взглЯнула на свою кузину, которая, созерцая присосавшегося к рожку ребёнка и оберегая Его протянутыми вперёд руками, забыла, каза-лось, всё окружающее.
О том человеке, которому она впервые внушила чувство любви, Лёля не думала. Он нё шёл в счёт. Ей не интересна была старая военная среда, обычаи и вкусы которой Ей приелись, но сермяжные простачки были Ещё во много раз скучнее. Через несколько дней после того, как Лёлю зачислили в штат, Олег позвал Её и Асю в порт на устраиваемый там по какому-то случаю вечер. В зале к ним подошёл приглашённый Олегом ВЯчеслав. Рыжий вигоневый свитер (тэ) до ушей и накинутый поверх измятый пиджачок напомни-ли Лёле «товарища Васильева».
- Вот удивительно то, - сказала она Асе, когда их никто не мог слышать, - твой муж одет, пожалуй, нисколько не лучше, но весь облик Его настолько иной, что эта плебейская одежонка на нём незаметна. Что значит осанка! А впрочем, белая крахмальная полоска у горла, которую носит твой Олег по офицерской привычке, тоже кое-что значит в общем виде.
Когда по окончании вечера вышли из здания, Олег взял под руку жену и предоставил Лёлю заботам ВЯчеслава.
- Ну, как идёт работа, товарищ Лёля? - дружески спросил этот последний, забирая девушку под руку. - Слышал я, место получили? Спервоначалу трудновато вам, поди? Ну, да ничего, приобвыкнете. Поспеваете справляться или затирает?
Лёля стала рассказывать Ему особенности своей работы.
- Врач-то хорош с вами? Не зазнаётся? - спросил ВЯчеслав. - ГлЯжу, много Ещё в этих самых врачах старой закваски, всё Ещё они себя господами считают, любят над средним персоналом покуражиться. Вы им спуску-то не давайте, чуть что - в местком.
- На врача не жалуюсь, трудности не в том, - сказала Лёля, - я аппаратуру плохо знаю. Ведь я работала до сих пор с аппаратом только одной системы и могу встать в тупик даже перед перегоревшей пробкой.
Их связывал уже целый ряд интересов профессионального порядка, и очевидно вследствие этого разговор шёл гораздо непрнуждённей, чем прежде. Прощаясь, Лёля улыбнулась Ему приветливей,чем сама могла предполагать.
Через несколько дней были именины Нины, которые праздновались очень скромно в кругу семьи. Когда все уже сидели за ужином и Нина включила электрический чайник; неожиданно произошло короткое замыкание. Олег вышел в кухню, чтобы переменить пробки, и увидел там ВЯчеслава, который сказал Ему:
- Давайте-ка сюда нашу Елену Львовну, Казаринов. Я покажу Ей, как пробки переменять. Ей урок хороший будет.
И при колеблющемся свете сальной свечи/ Олег разглЯдел сконфуженную улыбку юноши. Он вызвал из-за стола Лёлю и предоставил ВЯчеславу принести Ей табурет и взгромоздиться с ней рядом.
- А ну, влезайте-ка, товарищ рентгенотехник [нг], мы вам сейчас будем квалификацию повышать, - сказал при этом ВЯчеслав.
Олег заметил, что он был первый раз в галстуке, который завЯзал очень безобразно, но, по-видимому, со специальной целью понравиться Лёле.
Вернувшись к чайному столу, Олег хотел было попросить Нину пригласить и ВЯчеслава, но присутствие Натальи Павловны удержало Его. Это были две величины несовместимые. «Бедный мальчик, кажется, окончательно потерял голову, - подумал Олег. - Как жаль, что Его подстерегает неудача».
А неудача действительно подстерегала.
Зинаида Глебовна и Лёля не сомневались, что, Если бы жизнь была “нормальная“ и Лёля выезжала на балы в прежнем петербургском «свете», она бы уже получила штук десЯть предложений и давно была бы замужем. Но в этой новой обстановке/ знакомства их были слишком немногочисленны, а постоянные репрессии вырывали и тех немногих кандидатов, которые имелись, как это и случилось с Валентином Платоновичем.
С друзьями соседки Ревекки Лёля виделась редко;/ притом эта Евреечка, не желая ссориться с Зинаидой Глебовной, зорко оберегала Лёлю и никогда не оставляла tete a tete со своими друзьями. Знакомства эти терялись, расстраивались, так как встречи были отрывочны и редки;/ в последний год Ревекка вовсе прекратила свои выезды в этот Еврейско-армянский деловой «свет», так как людьми, которые позволяют себе роскошь тратить деньги по ресторанам, заинтересовалось гепеу, и, напуганные арестами в своей среде, весёлые дельцы стали остерегаться кутить. Всего-то на долю Лёле перепало два-три выезда. В этой среде Её аристократизм возбуждал любопытство как оригинальное украшение;/ пошловатое ухаживание забавляло Её, но она оказалась достаточно умна, чтобы посмотреть на это сверху вниз, и несколько раз думала, что большую и честную привязанность мало вероятно встретить в этом кругу, даже Если бы встречи возобновились. Таким образом конкурентов у ВЯчеслава не оказалось к моменту, когда состоялось объЯснение.
- Вот что я хотел вам сказать, Лёля... в прошлый раз Ещё думал сказать, да прособирался... не так оно просто! Но, потому как я не трус и прятаться не привык, лучше скажу теперь всё: ни одна девушка мне Ещё никогда так не нравилась. Вы у меня всё сердце обеими руками взяли. Я ведь отлично вижу, что мы с вами разного круга, знаю, что во мне этого вашего дворянского воспитания нет. А только вы не думайте, что это самое что ни на Есть важное: теперь с одними дворянскими ухватками далеко не уйдёшь. Вот я смотрю, вы как челночок, с цепи сорвавшийся: несёт вас куда попало, того и глЯди прибьёт к чужому берегу. А я человек с установкой, меня не сбить, я иду с жизнью в ногу, у меня хватка Есть, а это теперь всего нужнее. Коли бы мы с вами столковались теперь жить вместе, так равно, как вы мне, так и я вам во многом бы пригодился. Уж как бы я вас берёг и любил, мою кукушечку ненаглядную! Никому бы не дал в обиду, а тем временем и сам бы у вас кое-чему понаучился. И так бы складно у нас всё было! Мы вон с Олегом Андреевичем почти приятелями соделались. Нина Александровна тоже со мной хороша. Я так думаю, что никто из ваших сродственников особенно и против-то не был, кроме, может, вашей мамаши да старой генеральши в чёрной вуали... ух, злющая! Ну, да ведь не им жить, а вам. Со мной вы сможете быть счастливой, оттого, что очень я вас полюбил и всеми бы силами во всём для вас старался! Мне верить можно.
Девушка молчала, взволнованная и несколько смущённая. Это было первое в Её жизни предложение. Задушевные ноты в голосе ВЯчеслава коснулись Её сердца. Смутно промелькнула мысль, что эта любовь может стать для неё выходом из создавшейся безнадёжности:/ Ему возможно рассказать беду, в которой она запуталась и получить настоящую помощь. Может быть, он увезёт Её куда-нибудь от «них», или пригрозит «им», или придумает другой способ защиты. Она чувствовала в нём силу характера и помнила, как аттестовал Его Олег, а он вряд ли был способен идеализировать пролетария. Одно только «но»... одно: выдвиженец, рабочий, серый, слишком серый... Во всех деталях личной жизни он будет слишком примитивен и прост. Как она будет показываться с ним рядом? Ведь Ей постоянно придётся стыдиться собственного мужа. Изысканность Олега будет Ещё больше подчёркивать неловкость Её спутника. Ася, Нина и Олег, конечно, будут всячески сглаживать ради неё все возможные конфликты и острые углы, но старшие? Её мать и Наталья Павловна? Они ждут для неё второго Олега – какой будет удар Её матери, Если она приведёт рабочего. А сам этот рабочий? Она уловила ноты пренебрежения и досады, с которыми он упомЯнул о старших дамах. Уже теперь! А что же будет дальше? “Я постоянно бываю с мамой дерзка, но мне кажется, я бы не вынесла, Если бы другой кто-нибудь посмел при мне заговорить с мамой тем тоном, который я разрешаю себе. В глубине души я преклоняюсь перед выдержкой и кротостью мамы. Они ведь друг друга не поймут и не оценят. Это слишком Ясно. Будь я влюблена, я при моём характере с этим, конечно же, не посчиталась бы, но ведь я не влюблена ни капельки! Если я способна всё взвешивать, значит не влюблена! Ради чего же решаться на такой эксперимент? Что это сулит мне кроме новых трудностей? Венчаться в церкви он не захочет, потащит в загс, да приведёт своих товарищей, которые напьются так, что придётся просить Олега выставить их поскорей. Вот что будет!“ – она поднЯла глаза и встретила взгляд, полный любви. Сколько замирающей тревоги, сколько восхищения и нежности было в этом взгляде!
- Кукушечка моя! – повторил он голосом, полным ласки, и руки Его потЯнулись к девушке. В кудрявой головке снова мелькнула мысль: “Эта любовь – настоящая, которая, может, больше и не встретиться на моём пути. Он готов отдать за меня жизнь, а я взвешиваю, достаточно ли он изящен?“ – и Ей самой было больно выговаривать слова отказа:
- Спасибо вам, ВЯчеслав. Я очень тронута. Мне жаль вас огорчать, но... я вас не люблю, не обижайтесь на меня.
Работа в рентгеновском кабинете больницы понемного налаживалась. Скоро Лёля вошла во все Её детали, и сосущая, мучительная тревога, сопутствовавшая Ей каждое утро по дороге на службу, стала понемногу затихать.
Обещанной провокации пока не было. Зато в одно утро в кабинет на носилках принесли больную женщину в тЯжёлом состоянии. Лицо Её, почти восковое, показалось Лёле очень интеллигентным. Она быстро взглЯнула в правый верхний угол “истории болезни“, где ставилась статья, и увидела роковую цифру – 58.
Помогая ставить за экран больную, которая от слабости шаталась, Лёля незаметно быстро пожала Ей руку. Через несколько минут рентгенолога отозвали из кабинета к главному врачу, а санитарка, посланная за результатами анализов, Ещё не вернулась. Лёля осталась на минуту одна с больной.
- Сестрица! – заговорила та, озираясь – Я вижу, вы интеллигентный человек и сердце у вас Ещё не очерствело. Пожалейте меня, дорогая: у меня во время обыска отобрали и, очевидно, уничтожили мои стихи, за них и приклеили мне пЯтьдесят восьмую. Я кое-что восстановила по памЯти уже здесь, в больнице. Возьмите из-под подушки тетрадь – я всё жду случая, с собой таскаю. ТЯжело умирать, зная, что всё погибнет. Сберегите до лучших дней!
Сколько ни говорила себе Лёля, что следует быть осторожней, этот разбитый голос и это лицо настолько Её взволновали, что она тотчас схватила тетрадку и, юркнув в проЯвительскую, спрятала Её в Ящик со светочувствительными плёнками. Ящик этот был исключительно в Её ведении:/ открывать Его можно было только в темноте, ориентируясь в нём ощупью, санитарка не имела права Его касаться, врач сюда не заглядывал. Ей удалось потом благополучно вынести тетрадь на груди под джемпером;/ мысли о провокации она не допускала, но возможность случайной проверки заставляла тревожно замирать сердце. Дома и у Натальи Павловны она, разумеется, рассказала всё. Наградой за перенесённый страх было для неё то, что Олег пожал Ей руку, говоря:
- Я знал, что вам будет тЯжело в этой обстановке. Будьте очень осторожны, Елена Львовна.
Слова эти растопили тот тонкий ледок, который установился было между ними,/ тем не менее весёлость и живость к ней не возвращались. “Мне как-то неуютно стало жить, - думала она,. – В детстве, помню, меня часто спрашивали, почему я печальна, почему не смеюсь? А ведь у меня были все условия для счастья. Наверно, я уже тогда предчувствовала всё, что пришло теперь Я всегда знала, что Ася счастлива будет, а я – никогда! Мне страшно, мне всё время страшно!“


Глава двадцать первая

“От юности моея мнози борют мя страсти. Но сам мя заступи и спаси, Спасе мой!“ – пели в маленькой церкви бывшего монашеского подворья, где не было уже ни одного монаха. Мика стоял в конце храма в полутёмном углу около колонны. “Как я люблю это песнопение! Оно как будто для моей грешной души. Кажется, открыты глаза на многие тайны и задачи жизни необъятны, а я бьюсь, как в сетях! Чего мне не хватает? Хочется скорее начать большую настоящую работу, которая вела бы к подвигу, а тут эти Ежедневные будничные обязанности и эта школа, которая мне опротивела. Если бы не был закрыт богословский институт – вот куда я бы с радостью бросился по окончании среднего! Я бы учился день и ночь, чтобы вооружиться на борьбу с атеизмом [тэ]. Там и атмосфера была такая, какую я ищу – вся пропитанная высоким напрЯжением. Но... “мерзость запустения на месте свЯтом“! Скоро, кажется, совсем не останется ни храмов, ни свЯщенников, и всё равно им Церковь не одолеть и веру не вытравить. Мученичество только очищает Её! Как я благодарен теперь отцу Варлааму за Его суровость: она оказалась для меня хорошим уроком. Все наиболее сильные и пламенеющие духом исчезают один за другим;/ экстаз перебирается за колючую проволоку, куда скоро попаду и я. Но прежде хочется что-нибудь сделать, чтобы оставить после себя Яркий пламенеющий след, как оставил отец Гурий и отец Варлаам. А как начать? Накалить, наэлектризовать, спаять Ещё теснее братство? Но я один из самых младших... Кто станет меня слушать? - «Он Ещё школьник», «Знаете ли, он Ещё десЯтиклассник“... Эта кличка опротивела, а время идёт, братство тем временем медленно разваливается.
Тонкий девичий голос зазвенел речитативом, придерживаясь одной ноты: «Глас шестый. Подобен: о, преславная чудесе...»
Хор подхватил печальный протяжный напев.
«Это Мери! Хорошо она канонаршит. Вот у Мери жизнь идёт, минуя будни, ближе к подвигу. Давно мы не разговаривали... подойду к ней».
Как только всенощная (шн) стала подходить к концу, он начал пробираться вперёд.
- Испола эти деспота! - “Стало быть владыка Гавриил опять здесь», - и Едва он это подумал, как увидел в самом тёмном углу маленькую сухощавую фигуру инока. Это был высланный из Одессы в Ленинградскую область Епископ, который под воскресенье приезжал потихоньку в храм, так как в области уже не оставалось церквей. Одному Богу было известно, где и на что живёт этот неизвестный мученик. Огепеу настрого запретило Ему служить, но братский хор всякий раз из своеобразного церковного этикета пел «испола эти деспота», как только замечали в углу храма худощавую фигуру старика в чёрной монашеской скуфье.
Мика нашёл Мери на полутёмном клиросе. Она складывала ноты и часослов. Когда они вышли вместе на паперть, ветер, вздувший лужи среди талого снега в церковном саду, закружил косынкой Мери.
- Хочешь пройтись пешком, поговорим? - спросил Мика, подхватывая конец косынки.
- Хочу, только мне опоздать нельзя: я подаю ужин и читаю в трапезной, - ответила она.
- Счастливая ты, Мери! У тебя нет домашних будней, твои хозяйственные заботы - послушание, как в монастыре, никто тебя не торопит, не журит, не отвлекает от духовного плана; ты в самом центре церковной жизни. А я иногда чувствую себя совсем в потёмках! Нина упёрлась как бык: «Среднее ты должен кончить, я это вправе требовать и требую!» Да я и сам рад бы учиться, но разве это прежний аттестат зрелости? Бумажонка об окончании школы теперь самая гнусная, она ничего не значит. Половина нашего класса - безграмотны, и Если бы я сам не захотел чему-то выучиться, я был бы таким же. В вуз всё равно я не попаду: распря с комсомолом помимо дворянства. И тем не менее ради этой бумажонки убивается такая масса времени. А церкви так нужны люди, столько настоящего, большого дела! Никто так не содействует погрЯзанию в быту как домашние!
- Будней у каждого довольно, Мика! Это так кажется со стороны при беглом взгляде, что там, где нас нет, и этих будней нет. Уверяю тебя, что они за каждым плетутся в разном виде. В собственной жизни, наверно, только ретроспективно можно разглЯдеть огненную полосу. Я тоже загружена будничными делами и гораздо больше, чем это было бы дома. Я попала в очень трудное положение, Мика. У нас в общежитии все служат, кроме меня, и по моей карточке, как лишенка, я не получаю ни сахару, ни масла. Сестра Мария поручила мне всё хозяйство и ставит дело так, что я такой же полноправный член общины, как и все, раз я достойно несу свои обязанности по дому. Средства считаются общими, и всё-таки я всегда остро чувствую, что не имею своей копейки. Я ни о чём не смею сказать: вот подошвы у меня совсем дырявые, перчаток нет, маме нужно послать хоть сколько-нибудь... мама без работы и живёт в углу... но разве я посмею заикнуться об этом? Такая мелочь, как шпильки себе в волосы и кусочек мыла в баню, - ведь и это надо купить, а мне не на что. Если бы ты знал, как я стараюсь быть полезной: я выстаиваю огромные очереди за картошкой и за керосином, я режу овощи, мою котлы и посуду, я почти не выхожу из кухни. Иногда я начинаю думать, что скоро забуду всё, чему выучилась, и отупею. Кончить школу и попасть в прислуги! Это недостойные мысли, я знаю. Мика, пойми, я не ропщу: мне дана возможность существовать, меня никто не обижает, меня учат только хорошему - а Если бы не братство, то без отца, без матери, без работы можно и вовсе пропасть. Я не ропщу, но мне очень тЯжело. Я часто просыпаюсь утром с чувством тоски за то, какой мне предстоит день. С мамой я на богослужение шла как на праздник, а теперь я уже устала от служб, часто и с тоской жду их окончания. И ноги и голос - всё устало. Мне тЯжело подыматься к ранней. Вот Катя и Женя могут сказать: «Я сегодня останусь дома», - а я не смею - надо читать, надо петь, значит - иду. На днях, утром, мне очень нездоровилось, я охрипла. Я проснулась с мыслью: Если б моя мамочка была со мной, она подошла бы и дала мне выпить тёплого молока, - голос Мери оборвался.
- Не плачь, Мери! Но ты же обычно такая мужественная! - пробормотал кое-как Мика.
- Я знаю, что это - слабость, но я ведь только с тобой могу говоритъ. Знаешь, я не очень высокого мнения о наших общежитских сёстрах. Есть в них что-то мещанское: убожество мысли, мелкие счёты, преувеличенный интерес к Еде... А я с моим характером всегда готова вспылить, Если мне что-нибудь не нравится. Сестра Мария одна сдерживает нас всех своим благородством и примером.
- Мери, расскажи мне о ней.
- Она окончила Смольный, бывшая придворная дама. Монашество она принЯла Ещё молодой, после гибели мужа на “Петропавловске“. Теперь у неё водянка, и она долго не протянет, хотя Ей только пЯтьдесят. Без неё я здесь не останусь ни одного дня, я уже решила. Здесь тотчас всё развалится, распри начнутся...
- Ну, это Ещё неизвестно, что будет. Не допустим, чтобы развалилось. А к Ольге Никитичне ты уехать не хочешь?
- А наша жилплощадь? Ведь мы тогда навсегда потеряем Её. Пока я здесь прописана, Ещё Есть какая-то надежда, что мама и папа вернутся сюда. А Если я уеду - кончено! Комнату по теперешним порядкам у нас отберут, и тогда всю жизнь скитаться по чужим углам. Мама ни за что не хочет, чтоб так случилось. На меня уже раз соседка донесла, что я не живу и не отапливаю. Удалось кое-как замять, но мне необходимо поЯвляться на нашей квартире хотя бы раза два в неделю. В тот день, когда мамочку выпустили, у неё было только двенадцать часов на сборы; пока она нашла меня, Ещё меньше осталось. К тому же она только что узнала про Петю и была в очень тЯжёлом душевном состоянии. Когда мы пришли с ней на нашу квартиру, мы не могли говорить о делах, а проплакали почти до вечера. Собиралась мама наспех за двадцать минут. Она спрашивала меня, почему я оказалась на Конной, и я должна была рассказать о слесаре и как ты предостерёг меня. Мама очень жалела, что сама не может тебя поблагодарить, а меня заставила дать Ей слово, что я останусь у сестры Марии, пока Её и папы нет. Но из-за этого доноса приходится бегать домой. Стараюсь делать это днём, топлю печь и шумлю побольше, чтобы старуха слышала, а убегаю потихоньку - пусть думает, что я спать легла. И всё-таки всё время боюсь нового доноса. Я совсем запутываюсь в своих трудностях.
Они уже стояли на лестнице, и, говоря это, она нажимала кнопку звонка. Сестра Мария усадила Мику ужинать:/ общая трапеза в строгом молчании, при чтении житий свЯтых, постные блюда и своеобразная обстановка всегда привлекали воображение Мики. Читала Мери, и читала стоя;/ он несколько раз вспоминал, что она устала, с тревогой смотрел на сосредоточенное лицо, освещённое маленькой свечечкой, прилепленной к аналою. После всех, в уже опустевшей трапезной, села Есть она сама и указала Ему на табурет около себя.
- Я тебе не успела рассказать Ещё о папе, - начала она.- В последнее время он получил разрешение выходить за зону оцепления - это нужно по роду Его работы. Ему выдали пропуск на право свободного хождения, ну, а там, в посёлке за зоной, живёт одна наша знакомая, которая была в том же лагере и кончила срок. Деваться Ей некуда, и она осталась пока там. Папа иногда заходит к ней между работой. Она поит Его чаем и даёт читать газеты. Об этом по почте, конечно, нельзя было писать, но эта дама приезжала сюда и пришла ко мне с письмом от папы. Хорошо, что тогда только что продался буфет и я могла отдать Ей всю выручку, чтобы она покупала папе что-нибудь из Еды и витаминов. У папочки цинга. Мы сговорились, что я к ней приеду, чтобы потихоньку повидать папу, но...
Мери остановилась, и щёки Её порозовели.
- У тебя денег нет? Так ведь? Надо раздобыть. Я тебе помогу. Надо опять снести что-нибудь в комиссионный. Я тоже могу продать мои книги или коньки, я не мальчик, чтобы забавляться. А вот эти десЯть рублей пусть будут тебе на мелочи.
- Мика, нет, нет! Я не возьму. Это нельзя.
- Если ты не возьмёшь - мы не друзья и больше я никогда не приду к тебе. Ты отлично знаешь, как я глубоко уважаю твою мать, вообще - вашу семью... Мы с тобой встретились на пути к Христу... мы - будущие иноки... между нами не должно быть... этикета.
- Я не знаю, буду ли я инокиней, Мика. У меня это Ещё не решено. Жаль, что мы с тобой не можем стать студентами богословского института - вот где мы пригодились бы! А иночество... Я люблю монастыри: тихие кельи, птицы, «стоны-звоны-перезвоны, стоны-звоны, вздохи, сны... стены вымазаны белым, мать-игуменья велела...“ Люблю уставное пение, старые книги с застёжками, монашескую одежду, поклоны... А быть инокиней в миру... это уже совсем не то. Никакой поэзии.
- Окружающая обстановка тут ни при чём – дело в идеалах подвижничества и в готовности человека. А лес вокруг или шумный город, не всё ли равно. В десятом веке – лес и звери, в двадцатом – враждебные люди и шумный город. В наше время Ещё интересней, потому что опасней.
- Ты думаешь?
- Убеждён.
- А ты уже решил принять иночество?
- В принципе –да. Но обетов Ещё не давал. Знаешь, мне отрадно думать, что меня не отЯгчает никакая собственность: какой ненужный груз – поместье, земли! А вот невозможность полезной деЯтельности угнетает. Меня всегда привлекало литературное поприще поэта или корреспондента, но в наших условиях эта деЯтельность слишком обесцвечивается: я не желаю испекать по стандарту статьи, которые в качестве пустой породы наполняют две трети наших газет или писать хвалебные оды Сталину. Если же я начну говорить то, что назревает в моём мозгу, мне попросту зажмут рот. На моих литературных способностях следует поставить крест. А между тем это Единственный род деЯтельности, который меня привлекает среди задач, не связанных с задачами Церкви, - и Мика жестом непризнанного поэта отвёл себе со лба волосы.
- Да, Мика: почти все дороги перед нами закрыты. А слышал ты, что мощи Александра Невского увезены из лавры по приказу правительства и будут выставлены, говорят, напоказ в Эрмитаже? У нас все были очень потрЯсены этим:/ сестра Мария даже плакала, и по всему храму шёпот пробежал, когда это стало известно в церкви, за всенощной (шн).
Он нахмурился.
- Никакое кощунство не властно над свЯтыней! Поруганные иконы засияют Ещё большим светом, а преследуемые люди очистятся в горниле страданий. Не огорчайся, Мери, ни за мать, ни за отца, ни за нашу свЯтыню, - и он положил свою руку на руку девушки. – Смотри, какая у тебя рука маленькая по сравнению с моей, мизинец совсем крошечный.
- Не смотри, пожалуйста, на мои руки. Это они чёрные от картофельной и морковной шелухи. Это не отмывается.
- ПустЯки. Ты похожа на монахиню в этой косынке. Может быть, нам с тобой уже не придётся носить такую одежду. Это не значит, однако, что мы с тобой не будем настоящими иноками.
Вошли Катя и Женя и своим поЯвлением прервали перешёптыванье инока с инокиней. Мика выпустил руку, на которой разглядывал тёмные полоски от морковной шелухи и размеры мизинца, и встал, прощаясь.

.................................................................................................................................................................

Через несколько дней он снова звонил в квартиру на Конной.
- Я за тобой. Ты готова? Вот тебе 50 рублей с продажи моих коньков, а это тебе присылает Нина полакомиться в поезде. Где твой чемодан?
- Я не беру чемодана: сестра Мария говорит, что в таком месте это сразу обратит внимание гепеу, поймут, что приезжая. А вот с такими сетками ходят везде. Гепеу не должно знать, что у папы нелегальное свидание.
- Конечно, нельзя допустить, чтобы тебя выследили. Знаешь, возьми с собой жбанчик из-под керосина: я помню кто-то рассказывал, что это лучший способ иметь на улице вид местной жительницы. Иди скорей за благословением к сестре Марии, и Едем.
Прощаясь в поезде, Мери сказала:
- Я очень волнуюь, Мика. Боюсь осложнений с гепеу и свиданья с папой тоже боюсь: мне придётся Ему сообщить про Петю. В письме через ту даму я написала, что мама выслана, а про Петю не решилась, пробовала и рвала!
- Ну-ну, не трусь! – внушительно сказал Мика, но не решился потрепать Её по плечу, как потрепал бы Петю.
- Мика, ты мой самый лучший друг! Дал бы Бог и мне когда-нибудь выручить тебя. Молись, чтобы всё обошлось благополучно.
Он мял в руках шапку.
- Я так и сделаю. Обещаю: записку в алтарь подам. А ты тоже помолись за меня грешного.
Рядом у окна вагона стоял высокий незнакомый человек, по типу артист, немного подвыпивший. Привлечённый несколько необычными словами, которыми юноша прощался с девушкой, он не долго думая, брякнул:
- “Мои грехи в твоих свЯтых молитвах, Офелия, о нимфа, помЯни!“
Мика и Мери, красные как раки, отпрянули друг от друга. Мика, нахлобучив шапку, выскочил из вагона; однако через несколько минут, набравшись храбрости, он снова подошёл к окну, но сконфуженная Офелия не поЯвилась за стеклом.

................................................................................................................................................................................

Дома тем временем разговор шёл о нём:
- Как я рада тебя видеть! Садись, Марина, я сегодня одна, выпей со мной чаю, - говорила Нина подруге.
Марина скинула с плеч отливавшую серебром чернобурку и села.
- А Мика где же? Опять в церкви? Всенощная (шн) должна бы уже кончиться.
- На этот раз не в церкви. Провожает на вокзале барышню, - и Нина улыбнулась.
- Да что ты! Ну, значит, начинается! Расскажи, Нина, мне интересно!
- Да, собственно говоря, ничего Ещё не «начинается». Он по-прежнему воображает себя монахом, и пока незаметно, чтобы изменился в этом отношении.
- А что же означают эти проводы?
- А это очень трагическая история, - и Нина рассказала о семье Валуевых. - Мика очень хлопотал, продавал свои коньки и книги, чтобы помочь Ей уехать, - закончила она.
- Наверно, влюблён! Стал бы он хлопотать, Если бы был равнодушен. Хорошенькая?
- Умное, интеллигентное личико; чтобы особенно красива - не сказала бы. Предосудительного между ними во всяком случае нет ничего. Она тоже монахиня, - и Нина засмеялась.
- А как теперь твои отношения с Микой?
- По пустЯкам мы часто сцепляемся, и он дерзит по своей привычке, но ведёт себя во многих отношениях замечательно. Церковная среда, безусловно, внесла своё положительное влияние. Этой современной разболтанности, которая уже начинала в нём замечаться, теперь не осталось и следа. Никогда рубля не попросит себе на удовольствие, даже в кино не бывает, безропотно ходит в старой куртке, неприхотлив в Еде, не курит, сам прибирает свою постель и свою комнату. Стычки наши всё больше по вопросу о школе, которую он возненавидел и не хочет кончать. Я Его отчасти понимаю: педагоги очень мало интеллигентные, их даже сравнить нельзя с теми, какие бывали у нас. Преподавание ведётся бездарно, дисциплины никакой. А на вуз надежды нет. У Мики позади несколько поколений с высшим образованием, Ему так легко всё дается, и что же? Идти на завод, чтобы стать токарем или фрезеровщиком? От этой мысли меня отчаЯние берёт. Ведь у меня теперь кроме него никого нет, целый день о нём мысли.
Но Марина думала уже не о Мике,/ одна нота в словах Нины всецело завладела Её вниманием.
- Нина, ты не должна жить в такой пустоте, без романа. Тебе непременно надо опять увлечься, иначе ты затоскуешь. Уже прошёл год, довольно траура, - сказала Марина.
- Нет, Марина, романов у меня больше не будет. Да и что значит «надо увлечься»? Это хорошо, когда приходит стихийно, подымается из глубины нашего существа, а искусственно насаженное – уже не то... Я очень тЯжело пережила эту вторую потерю и свою вину. Теперь всё во мне словно выхолощено. Душа сказала veto.
- А ты не внушай себе. Ещё рано доживать века, как старухе - тридцать пять лет! Попробуй встрЯхнуться. Я тебя познакомлю с очень интересным человеком.
- Нет, дорогая, не хочу. В этот раз не выйдет. Не будем даже говорить. Рассказывай лучше о себе. Как здоровье Моисея Гершелевича?
Лицо Марины стало серьёзно.
- Я очень боюсь, Нина, что у него рак. За этот месЯц он потерял в весе пять килограммов. А теперь лечащий врач послал Его на консультацию в онкологический. Завтра Его будет осматривать сам Петров, и тогда всё решится. Он страшно мнителен, как и все Евреи, и теперь места себе не находит.
- Боже мой, какой ужас! Только бы не это! Бедный Моисей Гершелевич! - воскликнула Нина.
- Скажи: бедная Марина! Если бы ты могла вообразить, как он меня изводит! Он стал ревнив и раздражителен до чудовищных размеров. Всё не так, я во всем виновата, что бы я ни состряпала - Ему всё не по вкусу. Доктор велел Есть фрукты, а ведь их достать теперь нелегко. Я по всему городу гоняюсь и всякий раз виновата, Если не найду таких груш, как он хочет. Он стал теперь уставать, по вечерам выходить не хочет - сиди с ним! Сейчас уходила к тебе со скандалом. Недавно приревновал меня к сослуживцу, который поцеловал мне руку. Даже в кино одну не пускает.
- Марина, это так понятно! Он старше тебя, а ты красива, всегда везде пользовалась успехом. Понятно, что он неспокоен, особенно сейчас, когда Ему тЯжело равняться на тебя, притом он, конечно, видит твоё равнодушие. Ему теперь многое можно извинить. Угроза рака! Ведь это пережить нелегко! Ты должна быть поласковей к нему это время.
- Ах, брось, пожалуйста! Ты всегда заступаешься. Сколько он попил моей крови - знаю я одна. То же самое и теперь: не хочет понять... каждый вечер ко мне в постель... А я не могу, пойми, Нина, не могу... он мне физически стал противен. Я молода, здорова... раковый не может не возбудить отвращения. Подумать не могу, что мне предстоит уход. Не смотри на меня с укором, лучше поставь себя на моё место и пойми.
- Нет, Марина, не понимаю! Когда погиб мой Дмитрий, как я тосковала, что не была рядом, не могла облегчить, ухаживать... Я бы всё сделала. Я даже вообразить себе не могу брезгливости в этом случае.
- Сравнила! Дмитрий – молодой офицер, красавец, в которого ты была влюблена до потери сознания, а этот!
- Какая уж тут красота – перед смертью! Неужели ты не можешь из такта или сострадания побороть, скрыть своё отвращение? От сметри не уйдёшь, придёт и твой час!
- У тебя всегда виновата я. Будь уверена, что, Если б болел Олег, моё отношение было бы другое.
- Не знаю. Пожалуй, что не уверена. Вот Ася – в Её отношении я не сомневаюсь.
- Расскажи лучше про их ребёнка, каков он?
- Ах, душонок! Ему сейчас десятый месяц, уже ходить пробует; здоровенький, розовый, ручки в перетяжках, реснички длинные, загнутые. Очаровательно хохочет, ко всем идёт на руки, даже меня знает.
- Воображаю, как обожает Его Олег!
- Его все обожают, бабушка – и та глаз не сводит, а она особенной чувствительностью не отличается.
Марина взглЯнула на свои изящные часики.
- Ну, я с тобой прощаюсь: пора готовить фруктовые соки, а то опять будет сцена. Посмотри, как эти соки разъели мне пальцы.
- Потерпи. Это твоя обязанность. Мало разве Моисей Гершелевич баловал тебя? – сказала Нина сухо.
Уже в дверях, накидывая чернобурку, Марина вдруг сказала:
- Коли, не дай Бог, рак – это конец! А я тогда опять в безвыходном положении, без ничего... – она взглЯнула на Нину и, не найдя себе сочувствия в Её лице, которое оставалось строгим, нерешительно продолжала: - Вот уже пять лет мы с Моисеем коротаем вместе, худо ли, хорошо ли... Он познакомился со мной Ещё при маме, во время нэпа, у наших соседей по новой коммунальной квартире, кажется, на шестой год после благословенной револции. Я раз стирала большую стирку, а был дивный майский вечер, светлый, золотой! Я стою босая над лоханью и думаю: это мне вместо прогулки с офицером и лицеистами! Вот тут-то и подоспел Моисей Гершелевич. Он приехал за мной на автомобиле, приглашая кататься, и вытащил прямо из прачечной [шн]! Я – с отчаЯния, понимаешь, с отчаЯния! В прежнее бы время Ему, разумеется, не видать меня как своих ушей. Но, клЯнусь тебе, изменять Ему у меня тогда и в мыслях не было. Это пришло после... Разве я могла предугадать?
- После... “парк огромный Царского Села, где тебе тревога путь пересекла“! – процитировала Нина любимую поэтессу.


Глава двадцать вторая

Дневник Елочки

23 июня 31 г. Обычное состояние грусти и насторожённости, работы много.
24 июня. Наша музыкальная школа реорганизуется: она превращается в техникум, программа повышается, вводятся зачётные книжки и прочие формальности. В связи с этим учащиеся, не удовлетворяющие по способностям новым требованиям, исключаются, и я в том числе. Фамилия Аси висит в списке переведённых на старший курс, очевидно, через год будет оканчивать. А мне и в самом деле пора поставить крест на моих занятиях музыкой.
25 июня. С тех пор, как Лёлю Нелидову изгнали из больницы, я не знаю, что делается у Олега и Аси и всё ли благополучно. Часто ходить стесняюсь, и радости мне от этого немного, а вместе с тем постоянно беспокоюсь. Когда в последний раз я была у них, Ася собиралась с ребёнком в деревню, опять в те же Хвошни. А сейчас уже около месЯца не имею сведений.
26 июня. Вчера я встретила на улице одну знакомую, которая вращается в среде писателей, и узнала от неё, что поэт Мандельштам выслан и живёт на окраине Воронежа в деревенской избе, в углу с тараканами, почти впроголодь. Ходят слухи, что Сталин сказал о нём: “Убрать, но не уничтожить“. Какой цинизм: о поэте, как о насекомом! И до того дошло уже раболепство перед восточным тираном, что даже те, которые шепчутся об этом, упирают на то, что товарищ Сталин всё-таки сказал “не уничтожать“, отыскивая признаки гуманности! Николаю Первому ставят в вину, что он не сумел предотвратить дуэли Пушкина и что удалил поэта в Михайловское,/ но в своём поместье Пушкин скакал верхом, играл на бильярде, рылся в своей библиотеке и принимал друзей. С Мандельштамом похуже, но это как будто никого не возмущает. Есенин и Цветаева кончили самоубийством, Гумилёв расстрелян за контрреволюцию, Блок, смертельно тоскуя, больным вырывается из пинских болот и умирает, Мандельштам голодает в ссылке – вот судьба лучших, наиболее талантливых и замечательных поэтов под опекой советской власти. Вот как бережёт она русскую славу! В литературных кругах о Мандельштаме говорят: “Со своей волчицею голодной выходит на дорогу волк“, - подразумевая Его и Его верную Надю. Я не могу слышать такие вещи и оставаться равнодушной!
27 июня. Сегодня ко мне зашла та студентка, которая живёт в квартире у Юлии Ивановны и которая рассказала про поезд, полный детей. Я тогда же звала Её навещать меня: мне понравились в ней задатки гражданских чувств, искренних, не показных – не тех, что разливаются в трескучих и стандартных фразах на наших собраниях. Разговор с ней и на этот раз вышел очень интересен. Студентка эта, Люба, училась в институте истории искусств, который не так давно закрыли, заЯвив в газетах, что он представляет собою вредный рассадник формалистической школы и что с кафедр Его льётся “зелёный идеализм“, а студенческая среда в большинстве своём состоит из “бывшей аристократической молодёжи“, которая, “сбавив свой гонор“, хлынула в этот институт как в Единственное место, где несколько ослаблен классовый подход при приёме. Произошло это потому, что институт вечерний, находится на самоснабжении и стипендий не предоставляет. Люба показывала мне газету, поэтому некоторые выражения я привела буквально. В постановлении о закрытии было объявлено, что пролетарская часть студенчества будет переведена на соответствующий курс университета;/ Люба училась на третьем и была одной из самых успевающих студенток,/ много времени отдавала пресловутой “общественной работе“, а по происхождению она дочь крестьянина. Казалось бы, удовлетворяет всем требованиям и может не страшиться за себя. И однако же Люба эта была исключена из списков переведённых в университет! Какое же объЯснение этому она получила? Когда она Явилась в комиссию за разъЯснением, Её спросили: “К какой школе вы принадлежите: к марксистской или формалистической?“ Предательский вопрос! Но она сумела избежать прЯмого ответа: “Я студентка и Ещё не считаю свое мировоззрение сложившимся, я слишком поверхностно знакома с обеими школами. Дайте мне возможность закончить образование, и тогда я дам вам ответ“. На это некто Крупчицкий Ей заЯвил: “Мы уже заранее можем предполагать, каков будет этот ответ. Ходят слухи, товарищ, что вы пренебрегаете марксистскими методами и на всех лестницах и в коридорах ругаете марксизм“. - “Вы обвиняете меня на основании слухов?“ - “Некоторые слухи держатся очень упорно, товарищ, и их подтверждает ваш матрикул“. - “Это каким же образом?“ - “Вы слишком усердно сдаёте ваши зачёты, товарищ! Это лучше всяких слухов показывает нам весь интерес ваш к формалистической школе, к которой принадлежат все ваши профессора“. - “Как? Вы ставите мне в вину мою академическую успеваемость?“ - “Не то что в вину ставим, но она служит нам прочным подтверждением вот этих самых слухов. Знайте, товарищ, что мы охотней переведём студента, сдавшего вполовину меньше, чем вы, но удовлетворяющего нас по своей идеологии“. Разговор этот Люба записала со свойственной Ей, по-видимому, гражданской сознательностью. Нетерпимость и узость господствующей партийной среды проступают весьма убедительно! Далее она рассказала, что из дворянской русской молодёжи не перевели ни одного человека, только несколько Евреек, одну армянку и студентов из пролетариата, которые в большинстве слабо успевают. Среди оставшихся за бортом – внучка композитора Римского-Корсакова,/ в вину Ей тоже поставлено “происхождение“. (О, Боже!) А все Её хлопоты в Москве – Чистые Пруды, 6 – оставлены без внимания. О несчастьях этой семьи я слышу уже не в первый раз – одна из бесчисленных позорных страниц советской действительности!
29 июня. Сегодня видела Асю, она приехала в город на один день и забежала ко мне пригласить меня провести у нее в Хвошнях мой отпуск, который начнётся через два дня. Говорит, что целый день одна с ребёнком,/ Олег приезжает только по субботам - он теперь в роли чеховского дачного мужа. Лёля Нелидова наконец получила службу и за всё время приезжала только один раз. Принять или не принять приглашение? С Асей приятно, в ней совсем нет пошлости и деликатна она исключительно. Места для прогулок там, кажется, замечательные, - это бывший великокняжеский заповедник, и Ася уверяет, что лоси подходят к самой деревне. Когда я спросила Асю, куда я буду деваться по субботам, она стала уверять, что Олег ночует всегда на сеновале. Поеду, пожалуй... только бы ребёнок не надоедал,/ детский плач - ужасная скука, а умиление и восхищение родителей Ещё скучнее!
30 июня. Вчера в нашей больнице разыгрался любопытный инцидент. Есть у нас одна старая сестра милосердия, по образованию она фельдшерица (льчш), притом бывшая революционерка, подпольщица, сидела в царских тюрьмах и однако же Ярая противница советского строя. Я слышала раз, как она заЯвила во всеуслышание: «Мы ведь теперь не в царской России, где могли свободно переезжать из города в город, теперь мы, как рабы, прикреплены к нескольким метрам нашей жилплощади». Другой раз я слышала, как она говорила одному из тех наспех испечённых дрЯнных врачишек, которых не выносил дядя Владимир Иванович: «Вы вот советский врач, а по латыни двух слов грамотно написать не можете, я – фельдшерица (льчш) царского времени – вас поправляю“. В настоящее время сестра эта лежит с переломом голени. Она одинока, и позаботиться о ней некому. Несколько человек из нашего персонала сговорились купить для неё и снести Ей на дом масла, Яиц и сахару; я взЯла на себя сбор денег и пошла с подписным листом. И что же? Когда в коридоре я столкнулась с прекрасным предместкомом, он позволил себе вырвать у меня лист. “Что? Сборы, пожертвования без ведома месткома! Да как вы смеете! Это контрреволюцией пахнет: вы этак что угодно провернуть можете! Запомните: мероприятия такого типа могут исходить только от месткома! Мне безразлично для кого – для кого бы ни было! К тому же товарищ Гилецкая настолько вызывающе держится, что не может считаться советским человеком. Прекратить немедленно!“ Мне кажется, что комментарии к этой сцене излишни. Кстати, недавно товарищ Кадыр на операции забыл и зашил в ране хирургический инструмент,/ последствие – острейшие боли, нагноение и – повторная операция,/ мне сообщила это сама операционная сестра мужского отделения.
1 июля. Первый день отпуска! Собираюсь к Асе. Кроме одежды и книг приходится тащить с собой крупу и сахар, в деревне ничего нет. Ребёнку купила целлулоидного попугая, Асе везу в подарок шарфик. Отдохнуть в тишине очень хочется. Гулять, очевидно, буду одна,/ Ася из-за своего бутуза далеко ходить не может, но я сидеть пришитой к дому не собираюсь. Когда меняется моё местоприбывание, мне всегда кажется, что начинается новый этап жизни. Интересно, чем будет ознаменован предстоящий?
Вечер. Только что забегала ко мне Лёля Нелидова. Я до сих пор Ещё настолько неравнодушна и к ней, и к Асе, что у меня даже сердце заколотилось... Эта институтская способность к обожанию мешает мне держаться Естественно и спокойно и только вредит мне в глазах их обеих. Пришла она, разумеется, не ради моих прекрасных глаз:/ она узнала, что завтра я уезжаю в Хвошни и принесла пирожки, которые испекла Асе Зинаида Глебовна, безделушку для Славчика и летний сатиновый костюмчик, в котором и ручки, и ножки ребёнка остаются голыми. Подарки эти очень трогательны, так как Нелидовы в крайней нужде. Я даже почувствовала себя неловко со своим попугаем. Лёля несколько раз повторила: “Поцелуйте от меня малыша, скажите, что от крёстной мамы, я боюсь, что он уже забыл меня“. Неужели она так привязана к ребёнку? Что это, закон что ли, умиляться на детей? А я вот не могу умиляться! Меня маленькие дети раздражают. Лёля очень была хороша со своими стрижеными кудрями, но показалась мне утомлённой и похудевшей. Я даже спросила Её, не больна ли она, но ответ был короткий и несколько небрежный, а в сущности малоутвердительный: “Немного не в порядке лёгкие, ну, да это скучная тема!“ А вот выбрать-то тему для разговора как раз нелегко при том обилии вопросов, которое внушает мне моё постоянное любопытство к личности Лёли и при той влюблённости, которая усиливает мою природную застенчивость. Я всё-таки спросила Её, словно мимоходом, помнит ли она прежнюю жизнь? Она ответила: “Папу, нашу квартиру и мои игры с Асей помню очень хорошо. Помню детские праздники в залитых светом залах, конфеты, игрушки, нарядных военных и дам. Помню ландо, в котором меня возили кататься и мою гувернантку. Знаете, у меня была одно время страшно суровая мисс. Я всё размышляла, чем бы мне Ей отомстить за притиснения, которые она мне чинила, и разработала, наконец, очень тонкий план:/ мама подарила однажды мисс свою бархатную ротонду, подбитую соболем; она была demodee (Примечание - Здесь: старомодна (фр.)), но мисс Её обожала. И вот в одно утро, когда мне было велено вытереть самой пол, который я залила чернилами, я взЯла из передней эту ротонду и старательно выскребла Ей весь угол классной комнаты. Мисс позеленела, когда это увидела. Такая шутка, разумеется, мне не прошла даром:/ я целый день просидела взаперти в классной комнате и всё-таки не созналась, что сожалею о своём поступке“. Я немного подивилась такой изобретательности и затем очень неудачно спросила, была ли она знакома с сыновьями Константина Константиновича, у которого был адъютантом Её отец. Один из этих юношей (которого я, разумеется, никогда не видала), был всеобщим героем в 14-ом году: он понёсся в атаку на немцев во главе отряда и получил смертельное ранение. Я до сих пор помню сообщение газет по этому поводу и фразу о том, что великий князь возложил Георгия на умирающего сына. Лёля, однако, на этот раз не пожелала делиться со мной воспоминаниями, с коротким: “Я ведь тогда была очень мала“, - она тотчас поднЯлась уходить. Она не слишком доверчива и я теперь очень досадую на свой неуместный вопрос.
4 июля. Уже третий день я в деревне. Место в самом деле красивое: лес и река. У Аси чистенькая светёлочка с двумя окнами, а в соседней светёлке – тётушка Нины Александровны, старорежимная, весьма сварливого нрава;/ Ася, кажется, Её боится. Крестьянская семья не слишком симпатичная, патриархального духа я не заметила. Я довольно много гуляю одна. Надо отдать справедливость Асе: она не навязывает своего ребёнка и не докучает мне восторгами. В первый день моего пребывания она, видя, что я собираюсь гулять, сказала было: “Возьмите и Славчика. Ты пойдёшь топи-топи с тётей?” Но моё лицо, очевидно, не выразило по этому поводу особой радости, как и лицо Славчика,/ - она тотчас изменила план действий и теперь постоянно останавливает ребёнка: “Славчик, отойди, не мешай Елизавете Георгиевне. Славчик, нельзя так громко кричать, Елизавета Георгиевна читает“.
Она так же мила теперь в роли молодой матери, как была мила девушкой, так же резва и легка, та же искренность. Редко, очень редко мелькнёт в ней выражение озабоченности или тревоги, мелькнёт, как облако, и снова она вся солнечная. Ребёнка своего обожает, по-видимому, самым банальным образом и не тЯготится тысЯчами скучнейших обязанностей: накормить с ложечки, посадить на горшочек, переменить штанишки, и прочими прелестями, которые, казалось, должны быть в тягость артистической натуре. Я спросила Её: «И так весь день? И не надоедает?» Она ответила : «Ведь я же Его люблю! Сколько он мне приносит радостей: то новый зубок, то новое слово... каждый день новый лепесток на этом чудесном цветке. С ним не может быть скучно!» - “А музыка?“ - спросила я. Она ответила: «Музыка никуда от меня не уйдёт, она во мне. В технике я сейчас, конечно, вперёд не двигаюсь, но ведь я эстрадной пианисткой не собираюсь быть, - и прибавила, улыбаясь: - Внутри у каждого Есть камертон, прислушиваясь к которому, знаешь, что делать». Есть в Асе оттенки, мне не совсем понятные, которые в первую минуту меня разочаровывают, чтобы вслед за этим способствовать Ещё новому очарованию. Вчера я слышала как она, убаюкивая ребёнка, тонким, высоким голосом пела:

Долетают редко вести
К нашему крыльцу.
Подарили белый крестик
Твоему отцу.

Я спросила, чей текст. Она ответила, что Ахматовой, и прибавила: «Белый крестик - Георгиевский крест. Я думаю об Олеге, когда пою». Я тоже подумала!
5 июля. Вчера вечер был очень хорош, и мы с Асей долго сидели на воздухе. Ребёнок уже спал. Я читала Анатоля Франса, она тоже что-то читала. Когда я спросила, что, - показала 140-ю кантату Баха. Я выразила удивление, что она читает ноты как книгу. Она ответила: «Я мысленно слышу то, что пробегаю глазами. Это совсем не так уж трудно“. Потом она стала рассказывать мне о гибели Бологовского и при этом сказала: «С дядей Серёжей связано всё моё детство. Так разговаривать, как с ним, я даже с Олегом не могу, меня всегда захватывал полёт Его мысли». Мне стало обидно за Олега, который так умён и интеллигентен, и я сказала: “ Разве у Олега Андреевича нет такого полёта?» Она ответила: «Олег очень проницателен и тонок в своих суждениях, но бывает иногда слишком конкретен. Вот и у вас это Есть. Такой широты интересов и всесторонней одарённости, как у дяди Серёжи, я больше не видела ни в ком. В разговорах со старшими я часто чувствую себя незрелой и наивной и боюсь говорить, а с дядей Серёжей меня связывало
удивительное взаимопонимание и родство вкусов». Ну, Если я и Олег слишком «конкретны», то она зато вовсе не способна к анализу,/ она не только сама не произносит никаких тирад и логических построений, но, по-видимому, даже не желает понимать их! В рассуждения и возмущения она тоже не вдаётся и, Если услышит о чём-нибудь дурном, только огорчается. Вчера она сказала при мне, что соскучилась без церковных служб; я спросила: «Неужели вы признаёте наше мёртвое православие - сухую догматику и продажных свЯщенников?» Она ответила: «В догматике я не разбираюсь. Я верю в свет и в торжество света, в котором мы все оживём когда-нибудь! В храме за богослужением на меня льётся этот свет. Что могу я думать там, где чувствую всею душой?»
6 июля. Сегодня утром я собралась в лес, но у околицы нагнала Асю с тазом, полным белья, другой рукой она ухватила неизменного малыша. Она сказала, чтобы я придерживалась в лесу просёлочной дороги, так как лес глухой и можно заблудиться. «А мы со Славчиком идём на речку полоскать бельё», - прибавила она. Я спросила: «Неужели вы сами стираете?» Она ответила: «Бога ради ни слова при Олеге! Мы с ним ссоримся: он велит мне нанимать на стирку, а я всякий раз растрачу эти деньги на молоко или Яйца. Немножко постирать ведь совсем не трудно, а на питание не хватает». По-видимому, Ей не слишком легко живётся и начинаются уже те жертвы, которые так мало ценятся в семейной жизни и которых гораздо больше, чем того, что называется счастьем! Теперь мне жаль уже не Его, а Её. Гуляла я долго и не решалась свернуть ни на одну из заманчивых тропинок. Ася обещала, что в воскресенье мы все вместе пойдём гулять подальше, так как Олег ориентируется великолепно. Кстати, я заметила за Асей следующее: она никогда не наступает на сорванные брошенные цветы, а наклоняется и подымает их, даже когда несёт ребёнка, что не легко. Я спросила, зачем она это делает. Ответом было: «Мне всегда кажется, что они живые и им больно. Но даже, Если они боли не чувствуют, они всё-таки не должны умирать под ногой: ведь они символ всего прекрасного!»
Я замечаю, что пишу здесь только об Асе - вот на сколько она Ещё сохранила надо мной своё обаяние! Хозяйка она, надо признаться, безалаберная, и в некоторых отношениях мне трудно с ней поладить при моей хирургической аккуратности. В личной гигиене она вытренирована великолепно: каждое утро с головы до ног моется холодной водой, а вечером горячей; то же проделывает и с ребёнком;/ бельё своё и детское меняет безостановочно, но оно растёт как гора в углу за печкой! Грязную посуду тоже не моет тотчас, а отставляет в сторону и сегодня сама сказала, указывая на груды закопчённых кастрюль: «Надо разделаться с этими баррикадами, в субботу приезжает Олег, а он терпеть не может вида грязной посуды». Кроме того у неё всегда что-то пригорает, а про молоко она заранее говорит: «Оно у меня, конечно, убежит!» руки моет Ежеминутно, а с собакой почти целуется. В лесу никогда конфетной бумажки не бросит, уверяя, что это оскверняет вид зелёной чащи, а паутины над кроваткой ребёнка способна не заметить! Непродуманность и легкомыслие видны на каждом шагу.
7 июля. Сегодня, проснувшись утром и отдёрнув занавеску, я увидела на нашем дворике, залитом солнцем, Асю, которая горько плакала, припав к кольям забора. Я испугалась, вообразив, что получено то или иное трагическое известие из Ленинграда. К счастью, тревога моя оказалась напрасной:/ дело заключалось в собаке, которая ютилась на нашем дворе и которую Ася подкармливала;/ хозяева-крестьяне Её убили. Рассказывая, Ася рыдала: «Она была такая маленькая, жалкая, милая! Как только меня увидит, тотчас переворачивается на спинку, а лапки вверх, чтобы я пощекотала Ей брюшко. Они Её обижали, не кормили, а теперь вот убили багром за то только, что она своровала у них солёную треску. А она была всегда голодная! Бедная, бедная собачка!» И в самом деле жаль собаку. А грубость этих крестьян довольно омерзительна. Сегодня вечером приезжает Олег!
9 июля. Приезжал и уже уехал; я провела с ним полтора дня! Я не пошла встречать Его на станцию:/ Ася, собираясь туда, переодела свой любимый сарафан, переплела косы, собрала огромный букет ромашек и бутуза своего тоже переодела, чтобы тащить с собой на станцию. Видя такие приготовления, я решила не портить им встречу своим присутствием,/ ушла на опушку леса и, стараясь подавить своё волнение, ходила там взад и вперёд. Когда, наконец, собравшись с духом, я направилась к дому, то столкнулась с ним Ещё у околицы:/ он шёл с ведром к колодцу, а ребёнок сидел у него на плечах, Ася бежала сзади, и глаза у неё светились как звёзды. Я почувствовала себя совсем лишней! Вечер, однако, прошёл хорошо и непринуждённо: мы долго сидели в садике, и я не испытывала отчуждённости. Утром была неприятная минута: я случайно услышала их разговор в сенях, где Ася стояла у керосинки. Он вошёл и сказал: «Скорей целуй, пока мы одни“. Наступила тишина, потом сказала она: «Довольно, пусти, видишь, кофей из-за тебя убежал“. Зазвенела посуда, а потом сказал опять он: «Знаешь, я думал сегодня утром о Елизавете Георгиевне, она, безусловно, очень умна и исполнена удивительного благородства, но несколько суха. Обратила ты внимание, как она держится с ребёнком?“ Ася ответила: «Ёлочка детей не любит - вот и всё!» Он сказал: «Она способна, может быть, на героизм, но Если жизнь сложится так, что подвиг пройдёт мимо, она засохнет, как колос на корню. И будет второй Надеждой Спиридоновной. К этому все данные!» Я отошла, чтобы не слушать далее...
Я – суха! Да, это, конечно, так. Моя неприязнь к ребёнку никого не обманула. Они привыкли к восхищению и восторгам и, конечно, сразу заметили мою сдержанность. Ну и пусть! Не обЯзательный же это закон - умиляться на детей. Я - суха! Но разве же я всегда была такой? Разве моя вина, что я Ещё совсем юной встретила человека, после которого уже ни на кого не могла обратить свои взоры? Разве моя вина, что этот человек не полюбил меня и что я не стала, как Ася, молодой счастливой матерью? Впрочем, она недолго такой будет: Если у неё каждый год будет по ребёнку, увидим, что от неё останется через пять лет. Я - суха. Спасибо за меткое определение! Я Ему это блестяще доказала, когда он лежал простреленный, не в силах пошевелиться. Суха!
10 июля. Вчера я расстроилась и недорассказала, ведь вечером я оказалась свидетельницей их ссоры. Я вошла, когда он говорил: «Где же всё-таки халатик? Отвечай». Она, спотыкаясь на каждом слове, лепетала: «Мне он не нужен, пойми... Я Его редко надевала... Мне гораздо больше доставит удовольствия дать Славчику Яичко утром». «А, понимаю! Отдала за десяток Яиц». «Ничего не за десяток, а за два десятка!» - «Так! И это, несмотря на мою просьбу! Елизавета Георгиевна, как вам это нравится: она отдала свой чудесный халат, подарок персидского хана Её отцу, за два десятка Яиц и Ещё отпирается, лгать выучилась. Ася, неужели же тебе не стыдно лгать?» Я сказала, чтобы только сказать что-нибудь: «Ложь всегда безобразна». Она взглЯнула исподлобья на меня, потом на него, но не рассердилась, не вспыхнула, даже не стала оправдываться, она только потёрлась головой о Его плечо, и он в ту же минуту размяк, улыбнулся и любовно провёл рукой по Её волосам: «Бяка, ты была так очаровательна в этом халатике», - сказал он. Я вспомнила поговорку: «Милые бранятся - только тешатся».
11 июля. Подвига не будет - уже был! Всё героическое в нашей жизни уже кончилось и у него, и у меня. Стать сестрой милосердия в таких трудных условиях и в такие страшные дни, как тогда;/ мне с моей нетронутостью в мои 19 лет неотлучно находиться около растерзанных мужчин, видеть потоки крови, ничем ни разу не обнаружить ни усталости, ни робости, ни стыда - это, конечно, подвиг. Я знаю, что в потенциале (тэ) был Ещё и другой подвиг: я бы пришла в ту рыбацкую хибарку, где он скрывался, Если бы знала, где он находится;/ ничего не могло бы меня остановить! И что же? После таких трагических и больших минут, которые подошли ко мне в юности, не получить больше ни одной подобной за всю мою жизнь? Стареть и сохнуть от бессильной злобы на советскую власть, на него, на неё, и... только! Позволить незаметно для себя трЯсине повседневности себя засосать, превратиться в отживающее, злое заплесневелое существо, никому не нужное и бесполезное? Не принимаю я такого жребия, не желаю Его, отвергаю! Если подвиг не подойдёт ко мне - я подойду к подвигу, я Его найду - и для себя, и для Олега. Найду, даю себе слово. Я все глаза проглЯжу и высмотрю ту щёлочку, через которую прорвусь к новым большим задачам. Пусть личного счастья не будет, а героизм будет. Обида против них обоих клокочет во мне, а вместе с тем я вижу, что общение с ними имеет без их ведома своеобразное могучее воздействие на меня: всякий раз оно электризует мне всю душу!
12 июля. Бесконечные думы и одинокие прогулки по меже среди ржи. Хочется быть одной.
13 июля. Приехала Лёля Нелидова. Я вошла в светёлку, когда она подбрасывала Славчика, а тот смеялся заливчатым звонким смехом, потом она сказала ребёнку: «Пусть твоя мама разбирает вещи и стряпает обед, а мы с тобой пойдём погулять»,- и унесла карапуза, который охотно пошёл к ней на руки. Утром она опять сказала: «А кто хочет на ручки? Я погуляю с ним, Ася, пока ты прибираешься», - мне во второй раз стало как-то неловко за себя. У Лёли бюллетень, так как к ней привЯзалась температура, которая очень всех беспокоит. Она приехала на три дня, пользуясь освобождением от службы. Как всегда, очень мило одета, хоть и в